Рихард Рудзитис

 

 

Записки пилигрима

(1923-1929)

Перевод с латышского: Г.Рудзите

 

 

Введение

 

Поэта и философа Рихарда Яковлевича Рудзитиса (1898–1960) с детства интересовали основные законы жизни. Девятилетним мальчиком он пишет письма Льву Толстому, позже Рабиндранату Тагору, Ромену Роллану. Студентом он приобретает Библию на пяти языках, чтобы сравнивать основные тезисы. Его учителями являются в гимназии Лудис Берзиньш, в университете Карлис Кундзиньш. Непреодолимым становится интерес к литературе и мыслям Востока, что приводит Рудзитиса к  Рерихам.

Настоящий труд написан ещё до вступления автора в Латвийское общество Рериха. «Записки пилигрима» впервые были изданы в 1929 г. на латышском языке в издательстве Яниса Рапы. Тогда эту книгу раскупили за две недели. Написана она как дневник того периода, когда автор путешествовал вместе с супругой и в одиночестве по красивым уголкам родной Латвии в 20-х годах XX века. Это поэтическое и философское произведение описывает наиболее существенное в душе и во взглядах человека. Первая часть «Записок пилигрима» является отражением настоящего паломничества по Латвии. Неудержимое стремление автора к красоте и чистоте в природе и в человеке пронизывает весь этот труд. Во второй части книги паломничество продолжается по различным городам Европы, и к их вершинам и безднам автор подходит с необычным мерилом сердечной чистоты. Автор вводит нас в мир искусства и показывает как можно постичь суть всех явлений — смотреть глазами сердца.

 

От редакции

 

 

 

 

 

 

Простор, простор! В груди болит

  Небывалым, вечным.

   Бог спускается по радуге на землю,

    Чтоб побыть у красоты земной,

      К земным ошибкам.

 

 

 

 

По Латвии

 

 

У каждой религии раньше было и ещё существует некое священное место, которое она избрала колыбелью своих вечных устремлений. Туда и отправлялись в паломничество неисчислимые толпы людей в надежде обрести спасение в таком месте. Сколько пилигримов целовали стены Иерусалима или плакали от радости, издали увидев вместе с Тангейзером величественные купола римских храмов! В то время как большинство троп паломничества христиан уже зарастает травами, арабы всё ещё отправляются через холмы пустыни в Мекку, к месту обитания своего пророка, и индусы миллионами собираются в Варанаси, покрывая широкие берега реки Ганг. Для людей современной культуры уже нет объединяющей религии, одного храма. Образ религиозного поклонения столь разнообразен, что, можно сказать, у каждого человека в известной мере есть своя религия. Всё-таки в одном люди понимают друг друга — в жажде красоты. Движимые этим устремлением, они бродят по храмам красоты своей родины и чужих стран, возвращаясь к себе, к своей сущности, и опять отправляясь в новые хождения. Эти путешествия часто полны таких чувств радости и озарения, что превращаются в настоящее паломничество. И мне хотелось бы, чтобы путешествия к самым красивым местам природы всегда были бы таким путём истинного пилигрима, в вечном устремлении жаждущего увидеть стены Иерусалима, а не лёгкой увеселительной поездкой. Только тогда стоит путешествовать, только тогда путешествие является радостью, высшим блаженством.

Теперь путешествия становятся модными и у нас. Немало экскурсантов отправляются за границу, видим и группы школьников, странствующих по просторам Латвии. Всё ещё редко, но ходят и отдельные путешественники. Однако любви к путешествию мы ещё должны учиться. Радостно видеть, когда, например, в один альпийский городок приходит группа школьников с непокрытыми головами. В руках посохи, за плечами рюкзаки, играют и поют — маленькие покорители гор. Но где же ещё можно познать родину и свой народ, как не прикасаясь всей своей душою и телом к ней — путешествуя! У нас на такие местные экскурсии пока люди не обращают много внимания. Всех волнуют мысли о зарубежных странах. Да, в Альпах, в Италии — там для них рай. Многие едут туда, не зная и пяти пядей своей родины. И всё же те, кто побывали в Германии, в Польше, в северных странах или даже во Франции, признаются, что наша природа в известной мере намного милее. Хотя здесь нет монументальности Альп, нет зелёной ясности горных озёр, всё же здесь больше выражена совокупность нежных и лучистых красок. У нас летом каждый уголок земли чудесен. Беспредельность цветов, вариации красок, светящаяся рябь воздуха… Если на юге более яркие краски, более мощные линии, то там нет такой вечно меняющейся поэзии настроений, как у нас. Там деревья даже не сбрасывают листья, но в какую гармонию красок наряжаются наши леса весною и осенью! И ещё эти наши закаты солнца в неотразимом переливе красоты, которых не написать кистью художника! Закаты, каких не бывает в быстро меркнущих небесах юга. И странные многоцветные тональности теней летом! И ночи, дышащие в невыразимом трепете контуров, ароматов, нюансов!

Да, именно тот, кто объездил зарубежье, всегда будет признавать, что в Латвии не меньше своеобразной красоты — и даже больше, чем в некоторых других странах. Наши Сигулда, Кокнесе, Абава, окрестности Гайзиня, Апукалнса, Эмбуте, озеро Разнас и так далее, и так далее всегда будут местами паломничества латышей и других народов. Жаль, что латышский народ сам ещё так мало осознаёт красоту своей страны. Не только потому, что не хватает любви к путешествиям, но и потому, что латыши не везде умеют беречь свою красоту. Кто не знает, как часто у нас или из финансовых соображений, или просто из-за небрежения уничтожают один храм природы за другим. Вырубку лесов ещё можно как-то понять, хотя часто некрасиво голыми становятся холмы, овраги, обочины. Но хотя бы поберегли берёзовые рощи — колыбели соловьёв и солнца, которые обоготворяли уже во времена наших праотцов и которые и теперь имеют такое эстетическое благородство, что хотелось бы в каждой из них воздвигнуть алтарь для красоты, Бога. Но и их практичный хозяин уничтожает и рубит на дрова. Мы должны научиться и наше хозяйство, и нашу жизнь направлять по просекам красоты. Создавая в красоте своё существование и своё окружение, наш дух становится богаче и красивее — в этом зарубежье нас опередило. Хотя, может быть, там местами культура природы уже столь утончена, что иногда напоминает музей, в котором каждое растение поставлено искусственно и симметрично. Но всё же там красота природы ухожена и охранена с величайшей бережностью.

Многое для красоты Латвии сделала и рука человека. Это относится к нашим древним имениям и дворцам. Роскошны, например, дворцы Баварии, построенные на чудесных альпийских склонах. Какие там бассейны и фонтаны, какие беседки и аллеи!

И всё-таки парки Латвии мне кажутся красивее именно потому, что они не такие музейные, не так декоративно-однообразны. Например, в парке имения Шкеде около Кабиле, находящемся в глубоком овраге, всё такое первобытное и естественно красивое: старинные дубы, стволы упавших деревьев в высокой траве, каменистая речка, мельница. И за долиной — золотистые нивы и льняные поля. Или вёрстами лиственными деревьями объятая Гауиена, которая своими старинными заросшими прудами, руинами дворца, бурливой, лучистой Гауей надолго привлекает путника. Или величественный, из серовато-красного гранита высеченный замок Цесвайне, весь в цветущих кронах деревьев. Не менее роскошны дворцы Рембате и Ремте, Межотне и Дурбе. Латвия, утопающая в этих бесчисленных парках, рощах, оврагах, холмах и реках, путнику кажется садом дивной красоты.

Приближаясь к природе, соприкасаясь с её красотою, мы все должны взять за пример отца Индранов, дух которого сросся с родной землёй и её красой. Также в своих взглядах на жизнь мы должны приближаться к индусам: смотреть на природу так же, как они, для кого и деревья, и животные — братья и близкие. Убить человека или срубить святое дерево им кажется равносильным преступлением против вечной жизни. Священное для них — то, что их душа признала красивым, необходимым, обожествляемым.

 

*

 

Кто хочет видеть «альпийскую» Латвию — Латвию с её широкими и гористыми горизонтами, тот должен отправиться в края Видземские. С самой высокой вершины Латвии — Гайзиня далеко видны несколько возвышенностей, и путешественник долго не сможет оторвать взгляд от этого края озёр, холмов и рощ. Предстают перед взором Лаздона, Берзауне, Девиена с тремя горными вершинами: Гайзинем, горами Пелну и Бакужу, а также округ Вецпиебалга с Клетс, и Брегжу, и многими другими вершинами. И далее за Лиезере в сторону Цесвайне стоит угрюмая гора Несаулес, тонущая в глухих болотах. За ними расстилается вереница озёр, одно другого меньше и красивее. Инесис с семью островками, Алаукст и ещё много озёр зеркальных, чудесных. Дороги здесь вьются извилисто, волнисто — вверх и вниз, через яркие нивы, рощи и травянистые низины. Для окрестностей характерны потускневшие, седые домики, клети, сеновалы, все как будто одинаково построенные, ветхие от старости и разбросанные по лугам. Вершины сами по себе не слишком крутые и высокие (гораздо круче нам кажется, например, городище в Сигулде), но вместе с окружающей возвышенностью они намного превышают почти все холмы Латвии. Но крестьянину эта холмистая земля создаёт много хлопот — непросто лошади подниматься по откосу или тащить плуг по скату вниз. Однако тяжёлая, утомительная работа сделала здешнего крестьянина настоящим человеком природы, и я нигде не встречал более любезных и сердечных людей. Чем ближе к большому городу, тем более нервными, подозрительными и менее гостеприимными становятся люди. Но здесь ещё царит культура природы, здесь человек живёт вместе с природой в сопровождении солнца, потому вдвойне радостно путешествовать по этому краю.

В странствиях по Латвии очень милы мне всегда были белые деревенские церквушки, которые кажутся полной противоположностью деревенской жизни. Насколько она однообразная, полная забот, серая — настолько эти Божьи храмы чистые, белоснежные, лёгкие, такие светлые, что это странно для глаз горожанина, привыкшего к угрюмым и тёмным, таинственным сводам церквей. С какой охотой, проходя мимо этих деревенских церквей, я каждый раз поднимался на камень у окна и заглядывал в их белые хоромы, вдыхая их покой и священную ясность. В каждой из них есть и что-то типичное, и своё. В церкви Лиезере амвон находится над алтарём. Это кажется странным, непривычным, как и красивые высокие окна — внизу прямоугольные, вверху круглые. Дзербенская церковь с куполом в византийском стиле, с четырьмя колоннами на фасаде… Нечто своеобразное, характерное, что остаётся в памяти, есть в каждой церкви, которую мне удалось увидеть. Да, что за деревня была бы без этой белой церквушки Порука! И до сих пор для крестьянина церквушки — часто единственные храмы искусства и вечности. Когда я проезжаю мимо них, у меня рождаются более вечные, более глубокие, более ясные мысли. Церквушки напоминают труженику, погружённому в ежедневную работу, о том, что имеется ещё и воскресенье, есть какой-то другой мир за пределами материальной жизни. Встречая взглядом шпиль колокольни, он неосознанно обращает глаза вверх, к звёздам. И уходя в звёздное величие, он видит свою жизнь, такую несовершенную, что начинает тосковать по совершенству и красоте на Земле.

Эти белые, белые церквушки! В рабочие дни они тихи, как ульи, оставленные пчелиным роем. Но эта тишина, что здесь копилась днями, по воскресным утрам охватывает человека странным, невыразимым благоговением и смирением. Деревенские старушки раз в неделю наряжаются в белые платочки. Раз в неделю деревенский человек глубже вслушивается в своё сердце. В церкви он имеет время подумать и о себе, и о том, что скажет Богу. Он же пришёл сюда, чтобы положить лучшую часть своей души к ногам Христа: «Возьми всё, что имею, и мои ошибки возьми, чтобы я облегчённым мог опять вернуться в серость медлительной жизни!» Потому такая сердечность и чистота на всех лицах по воскресным утрам.

Недавно мне удалось попасть в одну деревенскую церквушку во время конфирмации. Кружили голову ароматы увядавших цветов и листьев. Белый сумрак был пронизан пламенем свечей. Алтарь и стены были украшены цветами, гирляндами, берёзовыми веточками. Я приближался к алтарю и не мог оторвать глаз от светлого сияния. Девушки в белых лебединых одеяниях опускались на колени перед сакральным местом. И их лица, как полураспустившиеся бутоны, были полны таинственного, мечтательного трепета. У некоторых были даже крылья за плечами — могли бы и полететь, если только это признали бы и поверили. Но потом слышу слова священника, и мне становится тяжело. С тихой грустью выхожу. О Боже, почему всё ещё Христа пригвождают к кресту?! Церковь столетиями неверно понимала учение Христа, проповедуя его как мрачную религию страданий. Крестоносцы, завоёвывая «язычников» мечом и крестом, приносили им телесное и духовное рабство. Они не пробуждали сердца к религиозной свободе, но угнетали в тёмном рабстве грехов. Христос был вестником радости. То, что Он оставил человечеству, — это жизнь, любовь, солнце. В этом Он близок древним латышам, религией которых была религия солнца. Древние латыши поклонялись солнцу как символу вселенской радости и света. Таким проявлением религиозной радости для нас должен быть и праздник молодёжи — конфирмация, таким солнцеподобным путём наверх должна была быть и вся наша жизнь, каждый наш шаг, вздох.

Современный человек как-то уже не умеет радоваться — даже в деревне, где культура более свободная, естественная, где ещё можно по-настоящему, от сердца погрузиться в радость и где каждое мгновение можно почувствовать совершенство жизни. Наша деревня забывает и игры предков, которые сохранены уже лишь в школах. Древний латыш знал бессчётное количество игр, и потому-то его праздник сиял в радости и красоте. Видами таких игр были и наши старинные танцы, и загадки, и народные песни. Ритмичной игрой была и работа, что звучала в песнях. Пел жёрнов, пела девушка, когда молола зерно. Пели коса, топор, пел пахарь, вспахивая подсеку. Песня превращала жизнь в игру, работу в музыку. Игры древнего латыша были гелиоцентрические, протекали вокруг солнца как своего фокуса. Какие только символы не украшали солнце! Солнце было всюду, где были радость и чистосердечие. Символами солнца были веночек у молодой девушки, шапка из куницы у парня. От солнца древний латыш упоённо черпал радость. Тогда человек был частью солнца и природы. Но постепенно всё изменилось. Что в природе было исключением, то человек со временем сделал законом. Таким исключением в природе было и главенство крупно-городской культуры. Город сделался противосилой, которая воевала с природой, порабощала. Город больше не учился у природы, но велел ей усвоить его обычаи. В этой паракультуре города образовалось и что-то красивое, но ещё больше безобразного. Каждая улица крупного города является как бы третьей главою из книги пророка Исайи. Это Вавилон, Содом — много у неё названий. Дыхание его — пар, кровь его — страсти, вожделения. Наряду с городом преобразуется и деревня. Но в деревне ещё столь много сильных и свежих импульсов жизни, что не так скоро удастся их исчерпать или потушить. Там ещё под поверхностью явлений хранится вся непорочность и красота мира. Туда ещё и горожанин отправится в школу. Вновь и вновь будет он возвращаться в храм природы, чтобы молиться Вечно Прекрасному. Он будет искать там источник жизни, который освятил бы его, возродил бы в нём нового человека. Особенно теперь, на перепутье нового мира, туда непрестанно будут отправляться толпы пилигримов, чтобы в прекрасном видении природы найти для себя новый Иерусалим или Мекку.

 

__________

 

 

Нет человека, который ощущал бы себя более ничтожным, чем художник, когда он всматривается в сущность красоты. Все средства выражения: краски, звуки, слова — для него являются невыразимо убогими, чтобы передать ту исполинскую красоту, которой он поклоняется в природе и которую он жаждет воплотить в образ искусства. Краски и слова могут изобразить только формы и черты этой красоты, но как мало они могут дать человеку из самого дыхания красоты, её души. Только в звуках, в музыке мы более непосредственно и более глубоко чувствуем сущность прекрасного, нюансы речи, то, о чём говорит дух вечно прекрасного. Всё-таки музыка как искусство неуловимых чувств не может говорить в очертаниях, поэтому художник, чтобы достичь совершенства, должен объединить язык звуков с искусствами, которые изображают очертания души и ощутимого материального мира, — с живописью и поэзией. И может быть, в будущем появится такой мастер, который будет синтезировать принципы звука, красок и поэзии, и создаст творчество, в котором дышала бы не туманная иллюзия, но сама сущность красоты.

Тоска по такому искусству всегда меня беспокоит, когда я хожу пилигримом по просторам цветущей красоты Латвии. Если бы я, например, попробовал описать и запечатлеть июльский закат солнца, то мне не хватило бы красок и слов. Так мелодично-сверкающи сами цвета, их переходы и смены! Как в дуге радуги, меняется игра красок на закатном небе! Пурпур, фиолетовый, тающий в чистом золоте, золотисто-зелёный, ярко-зелёный, сине-зелёный, пока весь горизонт неба не становится прозрачно-голубым, синим, и на нём, как капли росы, рассыпаны звёзды. Особенно многообразны лучистые летние краски, когда на каждой ветке гнездится солнце. В тысячах нюансов видны эти пропитанные солнцем цвета, полутона, полутени. Язык даже одной тени так богат. Меняется солнце — меняются и цвета теней деревьев. И у каждого дерева они разные, очень нежные.

Луга в июне — разве все они не являются тканными нитями музыки покровами? Одно поле зеленовато-белое, в ромашках или в маргаритках, второе в синих колокольчиках; третье в коричневом щавеле или в красном клевере, или в золотистых лютиках. И бывают поля, на которых собраны все краски мира. Кажется, будто там всё усыпано звёздами. Днём они покидают Плеяды, чтобы украсить землю во всём соломоновом величии.

А эти невыразимые гаммы осенних красок в природе! Самые красивые осенью клёны — вишнёво-красные, золотисто-жёлтые или желтовато-зелёные. Рябина со своими гроздями ягод, кажется, совсем зардела. Берёзы рано становятся светло-жёлтыми, тогда как ясень и орешник долго сохраняют бледно-зелёный цвет. Дубы — самые странные деревья, их одежда часто пёстрая, как у дятла: некоторые листья коричневые, другие зелёные, пока всё не сольётся в бурый цвет. Лишь чёрная ольха дольше всех остаётся зелёной, и она и тёмные ели красивыми пятнами выделяются на жёлтом фоне. Такое чудесное осеннее зрелище я наблюдал на холмах Эмбуты и в низине Гауи на горе около Сигулды, где смеющееся золото берёз сменялось бархатом елей, а внизу стелилась ярко-зелёной пряжей мурава. Природа осенью воспламеняется как огонь во всей своей красе, чтобы потом опять истлеть в углях.

Когда я всматривался в сверкающие перемены красок природы, мне часто казалось, что я слышу некую музыку, что-то неуловимо мелодичное, словно слабые отзвуки какого-то космического и вечного оркестра. Тогда я будто сам наполняюсь дивным, сладким шелестом, и мне кажется, что всё вокруг меня вьётся в чудных настроях, и я сам являюсь гирляндой золотистых полутонов, которая всем трепетом души, всей своей сущностью стремится включиться в ритм вечной гармонии природы.

 

*

 

Пусть каждый, кто духовно устал и заболел меланхолией в стенах города, берёт свой рюкзак и отправляется пилигримом бродить по полям и холмам Латвии с ясным и приподнятым духом, вбирая её красоту и поклоняясь ей! И он вернётся с новыми силами и наполненный новой жизнерадостностью.

 

 

_

______

__________

______

_

 

 

 

В Эмбуте

 

Бывают мгновения, когда человек сам себе становится обузой, когда ему хочется сбросить всего себя, всё показное в себе, всё, что придали ему отложения столетий, — и стать свободным. Такие мгновения бывают, когда он после долгого городского плена опять возвращается в природу. Какая головокружительная радость тогда всей сущностью прижаться к божественной зелёной земле или горячими щеками касаться мокрого мха старого дерева! Странное чудо это самых чопорных дам на природе делает детьми, даёт цивилизованному человеку стать «дикарём», возрождает каждого хоть на мгновение. Природа — храм, где человек скорее всего испытывает свой этический катарсис. Почему мы не растём около вечных источников? Почему все наши школы не находятся на природе: в больших садах, на цветущих полях, холмах? Ребёнок должен расти в природе, а не рядом с нею, как теперь принято. Он должен расцвести на солнце, а не в угрюмых стенах. Пусть он и знает лишь один свой материнский язык, но также он должен научиться языкам цветов, солнца и ветра, чтобы потом солнце и красота сопутствовали ему в жизни.

Осенью все дороги «слезами плачут», и одинокий пеший путешественник чувствует себя более счастливым, желая оставить свой рюкзак до следующей весны, чем брести по осенним труднопроходимым местам. Моё паломничество в Эмбуте также происходило в день, когда все божественные стихии ходили по земле. И всё-таки, когда я несколько часов провёл в комнате ожидания на станции, а затем наконец ещё при свете дня выбрался на дорогу, то, хотя моросил мелкий дождь, я чувствовал себя более чем хорошо. Несколько вёрст за станцией по дороге — и, так сказать, нечаянно я нашёл церквушку Батес, которую знал по рассказам довольно давно, но не думал, что она может быть именно здесь. Это одна из наиболее типичных деревенских церквушек, которые я видал. Хотя она была построена около 1630 г., но такая малюсенькая и архаически седая, как со времён языческих. И вокруг такое же малюсенькое кладбище, созданное, наверное, для священников. Там, под листвою старых дубов, мы ждали, когда начнётся богослужение.

У церквушки очень большие окна, а дверь, кованная громадными гвоздями, наоборот, такая маленькая, что, входя, мы должны были низко наклониться — может быть, для того, чтобы посетителям уже внешне привить чувство смирения. Изнутри она примечательна орнаментами алтаря, резьбой по дереву и образами святых, ряд которых украшает балкон.

И тогда мы заметили, что попали на праздник жатвы, уборки урожая. На алтаре поставлены снопы колосьев. Один такой, побольше, был ещё на полу, а когда мы вошли, одна старушка принесла две головки капусты и, старательно постелив тонкую бумагу, положила на алтаре, а после другая — принесла большое яблоко. Может быть, это сохранилось от обычаев наших предков, потому что они также клали для своего Боженьки и душ умерших разные дары на жертвенник. Всё-таки это шло от сердца, и мне хотелось поцеловать руку седой матушки, положившей то большое яблоко на алтарь, — может быть, она, как вдова в притче Христовой, из своего малого имущества дала больше, чем богатые.

После церкви мы посетили санаторий служащих в Бате. Само здание (когда-то имение Батес) — современное красивое здание — увито чудесным красным виноградом. Сказочно красива вся окрестность с садом, глубоким оврагом, рощами, источником и «сердцем» Баты — церквушкой. И жёлтые осенние листья, вихрем кружившиеся вокруг нас, своим безумством красоты ещё долго будут застилать мои глаза.

И опять перед нами вились «близкие и дальние тропинки». Нас всё время упрямо сопровождал дождик, и когда мы вблизи Эмбуте наконец зашли в дом собрания баптистов спросить насчёт дороги, то были уже насквозь промокшими. Богослужение только что закончилось, и старенькие бабушки где-то в углу горячо еще дебатировали, и одна, более бойкая, сведущая, поучающим голосом им что-то объясняла. А из соседних помещений звучали хоралы репетиции хора. Так мы нашли истинную дорогу, и когда наконец поднялись в гору возле хутора Павару, нам открылась Эмбуте во всей своей красоте, в голубом тумане. Мы нашли приют в той самой усадьбе и провели воскресный вечер, обсыхая у потрескивающего огня очага и слушая его головокружительные сказки. Здесь было так хорошо! Хорошо, несмотря на то, что снаружи дома над горою ходила буря, и небо смешалось с землёю.

Этот священный деревенский покой! Кто же, подобно поэту Поруку, не почувствовал себя в нём облагороженным, не ощутил тоску по чистоте сердца и красоте! Вся душа в этом спокойствии кажется окрылённой, звучащей, и каждое дыхание жизни, как капли мёда, падает на струны, говорит золотыми аккордами в неосознанных глубинах души. И этот деревенский старик, рассказывающий о своих хлопотах, которых так много и они такие тяжёлые. И деревенская старушка, чьи руки и ноги всегда в движении, как прядильные катушки. И эта деревенская девушка, которая так любит цветы, и у самой невинная душа цветка. У неё в саду удивительно много осенних георгинов и астр. Она ухаживает за ними, выращивает их, живёт и расцветает вместе с ними. И не осознавая того, цветёт красотою и сама, как цветок, ждёт того, кто восхищался бы ею.

Когда я утром встал и вышел в покрытый росою сад, мой взгляд невольно упал вниз, где в чистом утреннем тумане дремала родина Индулиса.

Надеваем рюкзаки и направляемся по круче вниз, к дубравам и ясеневым рощам в низине. Осень ходит по верхушкам деревьев, осыпает листья и всё окутывает в золото и пурпур. Прекрасна жёлтая лиственная кровля над головой, но ещё более красива земля под ногами. Она — как чудесный ковёр в мусульманском храме. Надо только чуть прикрыть глаза, говорит моя другиня, и земля покажется ещё более сказочной. Садимся на камень, покрытый зелёным мхом, — и вдруг с небес вырывается целый поток света и половодьем заливает нас, и деревья, и многоцветную землю — всё, всё. Как в свете солнца всё изменяется — становится более прекрасным, более крылатым! Слышу рядом вздох: «Если бы я могла эту теплоту солнца сохранить на всю зиму…» — но осень расточает мне свои золотые улыбки, и это так хорошо. Идём дальше, изготавливаем длинные палки из орешника, и ноги вязнут в земле, и мокрые листья шуршат под ногами.

Наконец мы достигли холма Индулиса. По бокам холма два вала, с одной стороны его окружает бурная речка Эмбуте. В народе рассказывают, что 700 лет назад здесь стоял деревянный замок вождя Индулиса, и он велел насыпать валы, сделавшие замок неприступным. Сама гора поросла удивительно крупным орешником и ясенями, желтовато-зелёные листья которых переливаются на солнце, как изумруды.

Рядом с холмом Индулиса, внизу над речкою, простирается длинная и узкая Чёртова дамба, которая на самом деле выглядит неестественно. Там же танцевальная площадка, куда заезжают и гости из Лиепаи. Немного дальше возвышается Волкова гора, рядом с которой, как огромная расщелина, зияет Волчий овраг — узкий, заваленный стволами деревьев, поросший седым мхом, папоротником, с ручейком посередине. Могучие замшелые ели заслоняют небо. Выйдя из оврага, мы уже вскоре оказываемся у церквушки Эмбуты, которая стоит тыльной стороной к воротам.

А ниже Гора Рыцарей с развалинами немецкого дворца, который сгорел лишь два года назад. Эта земля вся полна тайн. Сотни поколений топтали её, и из каждого мельчайшего камешка говорит история своим языком.

Мой самый крылатый привет краю мечтаний и любви Индулиса и Арии! Осеннее золото оставило свою часть и в моей душе, и мне кажется, что его хватит до следующего лета.

 

 

 

В Яунпилсе и в Добеле

 

Июньская ночь! Какую сладкую, чудесную власть имеют твои объятия! Цветут деревья, трава, цветёт душа, цветёт кровь. От каждой пылинки поднимается тоска по цветению.

Брожу по Яунпилскому парку вдоль обрыва речки, и мне кажется, что меня нежно несут крылатые руки. Под могучей сенью деревьев так вечно, так блаженно-робко. Ночная тишина пламенем расцветает во мне, каждую клеточку накаливает, очищает и перерождает. Душа улетает из телесной скованности, как птица из гнезда, ныряет в сладкую тьму жизни, тоскует, горит, моляще зовёт...

Как жизнь изменяет человека: хотя он близок к природе, однако забывает смотреть на всё глазами природы. Он всё может воспринимать лишь с точки зрения своей узкой жизни. Как мало людей, с которыми можно быть как дитя — простым, свободным и бесконечно правдивым. С этой молодёжью можно поговорить обо всём, что лежит на сердце. Эти деревенские девушки, полные неясных мечтаний, тоски, красоты… Девушка — как росистый цветок, как листок, на котором скопилась чистая дождевая вода. Она любит ходить одна в цветущие ночи по краю ручья, по рощам, по лугам, рвать цветы, плести их в веночек, босые ноги омыть в утренней росе; и нести свои мечты, хранимые глубоко в сердце, как святыню, которую ни день, ни ночь не имеют права знать. И эти мечты — такие светлые, чистосердечные, сказочные. Нежданно-негаданно однажды придёт Он — сильный, красивый, возьмёт её в свои чудные руки, поднимет в своей любви между беспредельностью и землёй. Она не знает, кому она верит, но верит она всем своим существом. Её мечтаниям нет границ, они цветут, как сад, в котором гуляют солнце и рои пчёл. Она чувствует себя такой одинокой, и ночь для неё — единственный, самый близкий друг, и только ночь слышит, о ком она так тоскует, чьё имя у неё на губах.

Окрестность Яунпилса сама по себе не очень красива, лишь могучий замок с красивым парком, церковью и усадьбой священника привлекает внимание. Ярок и холм Каратаву, древнее латышское городище в нескольких вёрстах за замком, и холм Эллес, весь утопающий в берёзовых рощах.

Недалеко от холма Каратаву, у хутора Лиелапсаую лежит озеро Апсаую, с берегами, заросшими лесом. Солнце над рощами играло в волнах, когда мы плыли по озеру на лодке, с песнями, смеясь и радуясь. В светлом переливе воды, казалось, танцевал с нами весь голубой простор неба.

Уже была ночь, когда мы оказались у церкви усадьбы Анны. Сладкая медовая тишь под деревьями, окружающими церковь. Воля человека теряет власть над ним в такую ночь. Вход в церковь закрывают огромные вязы и липы, у ног которых лежит полуразрушенный седой каменный вал. Внизу — высокие заросли ольхи, в которых головокружительно соревнуется хор соловьёв. Как хорошо брести по высокой, влажной от дождя траве и чувствовать тёплую влагу вокруг себя, и впитывать телом и духом аромат сирени! Церковный сад — настоящий храм сирени и акаций. Природа украшена богаче, чем самые роскошные храмы. Воздух словно насыщен благовониями: маслами, ладаном, фимиамом. В церковном саду — старые могилы. Есть и другое кладбище напротив, через дорогу, также утопающее в сирени, заросшее акациями, цветущими деревьями и кустарниками.

Я в жизни не вдыхал такое чудо ароматов, такое волшебство красок цветов, как в эти несколько мгновений около церкви усадьбы Анны! Если бы зодчие прежде всего заботились о том, чтобы вокруг церкви всегда цвели цветы и деревья, тогда человек бы сам когда-то ощутил неосознанно, что истинный храм божий должен быть построен не из камня и дерева, но что он уже имеется в каждом месте, где человек переживает, вбирает в себя божественную красоту.

Отправляемся дальше. Уже издали слышно, как впереди грохочет водяная мельница. Возле шлюза под мостом вода в каменистой реке Берзе разлетается белой бриллиантовой пеной.

И над нею раскинулись огромные цветущие каштаны. Вдали кукушка закуковала. Одиноко звучит голос коростели. Белый туман поднимается из низин, по утрам уже ярко светится...

Рано утром входим в Добеле. Неожиданность для нас — руины замка, которые оставляют мощное впечатление. По сравнению с ними все другие, которые я видел, кажутся незначительными. В овраге Берзе звучат трели обезумевших соловьёв. Уже середина дня, а я так устал духом, и ноги едва ходят. Но такой небывалый, сладкий дурман в каждой клеточке, в каждой капле крови… Так нежно, так хорошо.

Входим в город. Седые деревянные домики тонут в сирени — радостно смотреть. Со всех сторон нам улыбается сиреневое чудо. Голова тяжёлая, опьянённая впечатлениями, но глаза не перестают погружаться в эту непостижимую сказку красок.

 

 

 

От Синей горы в Буртниеки

и Дикли

 

Прошёл дождь. Воздух такой свежий, ласкающий. Кажется, каждая пылинка смыта с души: и цивилизация, и влечения, и беспокойство — всё, всё лишнее. Мне кажется, я остался теперь наедине с собою, с неутолимой жаждой жизни. Мне не надо больше ничего, лишь только зелёную землю, — и отправляясь пилигримом к ней, я хочу учиться тому, что в городе позабыл, — жить. Наклонившись к обочине дороги, я попрошу цветок учить меня своей красоте, муравья — учить быть мудрым, как он, пчелу — учить крылатой радости. И опять почувствую, что я не один — зелёная земля расцветает во мне, и миллиарды существ идут одной дорогой со мною.

С восходом солнца попадаем на Синюю гору. Сквозь глубокие тени ветвей росистых деревьев падает серебро, смарагд, золото нам в глаза, в душу, и мы наполняемся странными, сияющими чувствами. И чем выше поднимаемся в светлой тишине, тем более торжественно становится у нас на душе. Синяя гора — гора богов. Здесь прежде находилась обитель богов, и когда они покинули это время и пространство, уходя в вечность, люди построили здесь святилища, упоминая и благословляя тех, кто всё ещё в каждом шаге жизни и вздохе не переставали посылать свою помощь и благо. На вершине Синей горы, которую до сих пор зовут «горой жертвоприношений», когда-то была священная роща — место жертвоприношений кривов-жрецов. Здесь был жертвенник, священный огонь которого светился на всю окрестность. Говорят, что ещё в прошлом столетии здесь бывали жертвоприношения.

Гора жертвоприношений теперь поросла могучими пышными липами, орешником, осинами. С неё видны окрестные ельники и болота, и зеркало озера Буртниеку вдали.

Рядом с этой Синей горой находится Тихая гора с источником. Есть там расщелина, над которой растёт орешник. Наши деды ещё видели, что там лился хрустальный источник. И теперь рождается какая-то уверенность, что источник в земле только засорился, что надо лишь немного покопать — и вновь пробьётся струя живой воды, которая будет иметь силу, как прежде, целить больных, слепым даст увидеть свет солнца. Священная тишина здесь, лишь кукушка где-то глубоко внизу таинственно кукует.

Приближается вечер, и мы спешим дальше, потому что наш путь ещё не завершён. И вдруг снова далеко за нами вырастает Синяя гора — синяя, волшебно туманно-синяя.

И опять с нами сверкающие на солнце поляны. Есть места, где так чудесно хорошо, что не хочется идти дальше. Стоит жить, когда видишь, как зелёная травка стелется поверх пыльной пустоты. И сто раз стоит, когда видишь рощи, поля, небо такими сказочно красивыми. Ближе всего мне в природе белые берёзовые рощи. Они настоящие святилища, которые, и для нас, как для латыша в старину, должны быть священными. Когда издали видишь стройные белые стволы берёзовых рощ и радостно-зелёную корону листвы над ними и входишь в их священную торжественную тишину, тебе кажется, что здесь ты должен разуться и всё нечистое оставить у дверей храма. Если бы люди наших дней учились познавать и уважать то, что для их отцов, предков было святым и вечным!

Из сада возле дома выходит старичок, рассказывает нам о могучих липах, растущих вокруг его жилища. В его время такими деревьями были полны все леса. И ещё дубами и черёмухой. Но теперь никто не разбирает, липа ли это, или клён, — всё вырубают. «Да, другое поколение, — грустно вздыхает старичок, — я знаю каждое деревце уже по его коре, ветвям».

И потом он рассказывает свою боль — о своих пчёлах, которые ему близки как живые существа, как люди. Этой зимою половина скончалась: более сильные напали на более слабых, отняли пищу, и так последние погибли.

Я хотел бы поцеловать руку этого деревенского старичка, руку, которая ласкала деревья, солнце, землю. Она хорошая, чистая. Она не делала боли природе.

Какая радость путешествовать опьяневшими от солнца и весны! По обочинам дороги цветёт земляника, пахнут фиалки, первоцветы, калужница. И черёмуха раскрывает свои нежные бутоны и льёт свой белый аромат над нами.

Ночуем наверху на конюшне, и приятной поэзией кажется — слышать внизу спокойное жевание лошадей и в воздухе неугомонные трели соловья. И всеми порами кожи, всем телом вдыхать сладкую беспредельность майской ночи.

Чему только мы не можем научиться в сельской местности! Как мила эта латышская чистота! Все тропинки очищены, посыпаны песком, огородики прополоты, цветы посажены. Много астр, левкоев, роз, для которых время цветения ещё не подошло. Так можно узнать, в каком доме живут порядочные, усердные люди. Где цветник — там и девушка, которая вкладывает своё сердце в заботу о нём. Многие, многие ещё деревенские девицы сохранили свою давнюю добродетель — полоть розы. И если они не носят веночки из роз, часто такой венок цветёт у них в сердцах.

Радость войти в деревенский дом и переступить через старый седой порог, и по растоптанному глиняному полу пройти в сияющую чистотой, покрытую коврами комнату. Меня всегда притягивают эти полосатые одеяла и ковры, чья гамма цветов так чиста и художественно прочувствована.

Путь ведёт нас через городище на холме, заросшем елями. Рассказывают, что здесь погрузилась в землю церковь вместе с колоколом, и если пройти над нею, слышно, как внутри горы звонит колокол.

Красивая дорога ведёт от Синей горы в замок Буртниеку. Здесь природа дала столько чистой радости, что грех не радоваться! Наконец вдалеке сквозь пышную аллею дубов и лип засияла синева. Озеро Буртниеку. Мы идём мимо сада имения и бежим, как дети, по крутому берегу вниз. В удивительной синеве плещутся волны озера Буртниеку. Когда с такою голубою чистотою смотрит ребёнок в небеса, его глаза отражают небесную синеву. Берега здесь крутые, усыпаны камнями, галькой. Встречаются и обломки скалы. Кажется, что находишься на Видземском взморье. Противоположные берега еле заметны — они как в мглистой дымке, далеко.

Идём в сад замка, который оправился от разрушений после войны. К нам тянется цветущая черёмуха, поёт птичий хор, со всех сторон сверкает гордость природы. Около террасы замка на площади сада стоит пьедестал фонтана, красивая скульптурная группа, изображающая четыре времени года. Долго мы бродим по аллеям парка… Есть здесь свои аллеи любви, аллеи вздохов. Ветви лип искусственно изогнуты — хотя издали красиво, но вблизи видно искривление природы.

Отправляемся по берегу вокруг церкви Буртниеку.

На берегу озера древнее кладбище. Круча берега осыпалась, глиняная полоса породы видна далеко, на вёрсты. Озеро зарывается всё глубже в берег, крушит деревья, рушит кручу. Один огромный дуб вытянул ветви над озером. Его ствол охватил, как в агонии, камень.

Эти милые деревенские церквушки! Почему же они не остались навсегда символом человеческой чистоты, красоты, всего святого? Вечернее солнце погружается в волны, когда мы подходим к церкви Буртниеку. Рядом с нею во дворе старый сарай. Нигде я такого не видел. Девочка священника тотчас же отпирает дверь церкви, и мы тоже туда попадаем.

Уже смеркается, когда думаем ехать обратно. Озеро неспокойное, по волнам ходит сильный ветер, странно садиться в такое время в лодку. Нашли одного сапожника, который нас перевезёт. Сам хромой, подпрыгивает на костылях, но руки железные. По дороге он рассказывает о себе, и мы становимся такими смелыми, что готовы были бы с ним через реку Стикс переправляться. Говорит, что он хороший пловец и ныряльщик. Нет места в озере, которого он не знал бы.

Молодой лодочник странно, суггестивным, таинственным голосом рассказывает, и кажется, что лодка скользит по пучинам бесконечности и никогда не будет конца полёту волн. На воде и в воздухе дремлет странный багрянец, вечерняя молитва солнца. Ave Maria! Час чудесных мечтаний! Если бы можно было так скользить вечно и вечно чувствовать вокруг себя неописуемо нежный плеск волн…

Когда я хожу по полям, лугам, ища красоту природы, мне кажется, что ещё больше я ищу душу человека. Нередко я чувствовал недостаток интеллигентности у наших образованных людей. И намного чаще эту утончённость сердца наблюдал у простых людей, близких природе. Как я рад всматриваться в лицо старенькой матушки, наблюдать каждую черту, каждую морщинку. В лице настоящего латыша каждая черта излучает скрытую тёплую любезность, ясность, оптимизм. Дороги мне эти черты, в которых столько солнца и чистой природы. Душу человека можно узнать по одному пожатию руки, взгляду, тембру голоса. Простой человек, который не умеет ни читать, ни писать, часто намного мудрее иного «мудреца», который знает двенадцать языков. Ибо он понимает жизнь, неосознанно предчувствует, что в основах жизни лежит вечно священное, и чтобы это понять и почувствовать всеми клетками своей души, необходимо иметь простое чистое сердце.

Из Буртниеки отправляемся по краю озера в имение Бауню. Идём как во сне: всё сияет золотом цветов, голубое небо и под ним синяя душа озера. И смеющиеся деревья, и белое облако черёмухи из каждого сада. Уже вишни в цвету, у сирени набухли почки.

И седые замшелые трущобы в цветах, как седые пни в луговых травах.

Завтракаем в хуторе Щютес. Их сын когда-то был арестован как революционер, позже учился в университете, пал на войне. Старенькая матушка показывает нам его книги. И поэтом был. Местами зазвучала тёплая поэтическая струна. Можно судить уже по матери, что в семье образованные дети. Эта мать своим натруженным рукам днём и ночью не даёт отдыха в заботе о своих детях.

Наконец попали в имение Бауню. В парке удивительны прямые, зеркалистые каналы. Когда смотришь с террасы имения, навстречу сверкает обилие воды. От имения идут дороги к кладбищу баронов — аллеи, обсаженные столетними лиственницами. Торжественное, угрюмое, глубокое спокойствие. На красивой горе Екаба сохранились только остатки бывшего величия. Белая каменная дача с колоннами. Мостик нас ведёт в парк, только жаль, что на каждом шагу мы встречаем лишь пни и пни. Тропинки заросли, речка засорилась. Имеется беседка, а в каменной глыбе высечено сидение. И над всем романтично склоняется сирень, а выше благоухает черёмуха, растут ели, дубы.

Отсюда выходим к холму Мейтас, стоящему у края красивого пруда. Рядом поле, где хозяева строят дом. Там развалины, а здесь новая жизнь. Жена пашет, муж подтёсывает брёвна, двое малых детей плачут. Так завоёвывают жизнь. Это и мистерия труда, священная тайна труда. Но многие из нового поколения уже так не умеют работать. Не умеют почувствовать и благо простого труда. Но что же может возобновить человека, если не труд? Труд идёт рука об руку с любовью.

К вечеру приходим в Матиши. Издалека навстречу гудит вечерний колокол, и давно забытое детское восхищение переливается по всему телу и зажигает сердце. Хочется на мгновение остановиться и погрузиться в молитву, и всё-всё забыть. Когда затих звон колокола, запел соловей в ближайшем яблоневом саду, и небо сеет золотую тишину над землёю.

На скамейку церкви села старушка, которая только что подметала пол. Все двери открыты. Какой-то богач умер, для него все дороги украшены еловыми веточками. И кладбище убирают.

Поздним вечером, когда мы ушли уже довольно далеко за Матиши, слышим звуки скрипки из одного дома. Где музыка, где цветы в саду и на столе в вазах, там всегда обитают добрые люди. Мы входим, и нам любезно предлагают ночлег.

Дальше дорога ведёт нас в имение Озолу у красивого озера и в Буденброк через дубравы, пока наконец не достигаем Дикли.

В замке устроен детский приют. Славно детям жить в таком райском уголке. Также и приходская школа находится в столь живописном месте. Мимо течёт речка, на круче старое кладбище. Нас поразило множество цветов и других растений в классной комнате школы. Дети зимой могут быть в сплошном саду. В Дикли долгое время священником пробыл Нейкенс, под руководством которого здесь проходили первые праздники песни.

Церковь в Дикли такая простая, белая, чистая. Всё, что я в деревенской церкви больше всего люблю, — её светлая, простая сердечность.

За парком, окружающим церковь, мы наталкиваемся на лачугу, огороженную хворостом. Когда проходим мимо, к нам выходит пожилая женщина. Сразу можно почувствовать, что ум не совсем работает. Она ведёт нас к двум котятам, ласкает их, смеётся и так странно ухмыляется. Ей велели их утопить, но если бы она это сделала, Бог то же самое сделал бы с нею. В юности она служила у одного учителя, безумно полюбила его, и учитель также хвалил её как мастерицу-ткачиху. Но он вскоре ушёл отсюда — и умер. Она от этого начала плакать; братья её успокаивали и врача позвали, но она не перестала. «Разве любовь излечима?» — она так странно, жутко вздыхает, и в её голосе звучит безумный смех. И когда нам становится не по себе и мы уходим из лачуги, она бросает на нас сверкающий взгляд и шепотом говорит: «Моего любимого нет ни в небесах, ни в аду — он вошёл, он во мне…». И она опять так странно ухмыляется и исчезает в лачуге.

Кто может познать человека в глубинах его сердца, подойти ближе всего, понять его и почувствовать всё вместе с ним? Душу человека в наше время так мало ценят, ею пренебрегают, топчут ногами, хотя в ней неисчерпаемые богатства, хотя она одна — настоящая ценность. И на самом деле, путешествуя пилигримом по Латвии, я как будто путешествую по самым скрытым уголкам человеческой души, учусь видеть всё глазами дня, понимать и её тьму.

 

 

 

Ропажи, холмы Кангару

 

Как хорошо побывать в гостях у деревенской старушки, предаться её заботе, которая широка будто сама земля. Сидеть в чистой комнате у покрытого белым стола, вдыхать запах цветов в вазах и берёзовых ветвей, которыми украшены все углы комнаты. Слышать сквозь тишину комнаты несмолкающую живую песнь сверчка — сторожа дома. Или опять брести босыми ногами по росистому саду, лежать беспечно на траве и погружаться в безбрежность синего неба.

Вечером идём на опушку леса за ночными фиалками. Наша одежда и руки и так полны всяких цветов, но моя подруга всё не успокаивается, тянет меня через заросли и кусты, пока не попадаем на поляну, где больше всего ночных фиалок. Я никакой красоты в них не нахожу, говорю это и ей, но она лишь улыбается: «Подожди до ночи» — и скрывается, как птица, в зелёной тени. Вскоре она возвращается, неся в руке пучок бледно-зелёных цветов. И когда вечером я ложусь спать, она ставит на столик рядом со мной стеклянную вазу с ними, и я жду чуда. Мне кажется, что эта мелкая бахрома цветков превратится в небывалые цветы…

Закрываю глаза, засыпаю, но вскоре просыпаюсь и чувствую, что в необычном, дивно-сладком благоухании колышется вся комната. Всё вокруг меня кажется насыщенным ароматами: одежда, одеяло, рука, которой касаюсь лба. Что-то экзотично смущающее обняло все струны воздуха и окропило их медовой тяжестью. Я понимаю, что эти робкие цветы, которые днём молчат, ночью открывают все створки своей души и словно изливают на всё чудесный дух красоты. Аромат — их красота. Аромат — их душа.

Дни Ивана Купалы уже у дверей. Все луга заросли его целебными травами, цветами, ромашками, лютиками, бог знает, как их всех зовут. Цветов такое обилие, и каждый день приходит новое чудо в сад Божий. Поле клевера пестрит яркими цветами и пахнет. Пастушка, напевая, плетёт веночек. Настоящая работа ей будет в канун Ивана Купалы, когда для каждой коровы надо сплести по дару.

Имение Ропажи — как скрытый остров в сосновых борах. Под сенью деревьев речка Югла с песнею течёт через гальку.

За парком построена высокая плотина, через которую река льётся пенящемся водопадом. По берегу канала, по красивой узкой аллее черёмухи попадаем в парк имения, где много старых деревьев и озеро с островком посередине. Чудесно здесь в мае, когда аллея черёмухи вся как ряд белых чаш — цветов, из которых пьют и пчёлы, и соловьи, и мечтатель. Около имения на правом берегу Юглы находится усадьба священника, а рядом, на холме, руины древнего замка архиепископа, от которого ещё сохранился вал.

Из имения Ропажи по полям, лугам и лесным тропинкам отправляемся на холмы Кангару. По пути встречается много домов новых крестьян. Один только венец ставит строению, другой ещё обитает в кое-как сколоченной будке, скот согнал в загородку под деревьями. Трудна борьба нового крестьянина за хлеб насущный. Он должен отвоевать у леса каждую пядь земли, вырубить деревья, выкорчевать и вспахать подсеку, и для некоторых только теперь подошло время посева. Кроме того, он должен делать параллельно другие работы, чтобы что-то заработать для строительства дома. Но особенно вкусным всё-таки ему кажется кусок хлеба, который он заимел своими силами. Он ему как священное причастие, и этого никогда не понять тем, кто живёт пσтом других.

Какой странной выглядит гряда холмов Кангару среди окрестных равнин. Она длиной около 14 вёрст и местами только в несколько аршинов шириной. По верху холма пролегает красивая дорога в Лубану через Сунтажи. Эта гряда образовалась в ледниковый период и ещё в незапамятные времена была путевой просекой. Легенда повествует о том, как чёрт шёл с мешком песка на спине, чтобы засыпать реку Даугаву. Но в мешке была дыра, из которой песок высыпался — так возникли холмы Кангару. Вершины холмов поросли лесом из елей и стройных лиственных деревьев. Путешествующим боязно ехать, потому что раньше в топком еловом лесу скрывались разбойники. Теперь вершины холмов немного опустошены, но всё же с них открывается ещё много первозданной красоты. Вокруг необозримые еловые леса. Просеки в них бесконечно-протяжённые. Местами можно видеть глубокие овраги со смешанным лесом, огромными осинами, липами и елями. На холмах много папоротника, малины, земляники. Дальше ельники начинают сменяться сосновыми борами, деревья становятся мельче, местами есть топкие болотные озерца, заросшие мхом. Всё больше и больше видны тёмные трясины, пока мы выбираемся из леса в горной части, прорубленной во время войны. Вокруг тянутся неизмеримые топи до горизонта. Местами крохотные, мизерные сосенки и лиственные деревья. Наконец горная гряда переходит в нечто, подобное выдолбленному углублению, которое называют Кроватью Великана. В самом деле, высокая вершина похожа на изголовье кровати, на противоположном конце — возвышение.

Но вся гора поросла густыми кустами орешника и ольхи, разные цветы и травы дурманят ароматами знойный воздух. Очень жарко, в воздухе дымка — трудно идти. Но хорошо цвести вместе с природой, всеми своими жизненными нервами воспринимать теплоту солнца и, как мёд, принимать клетками сердца.

Немного отдыхаем на береговых травах Малой Юглы и направляемся обратно, в Ропажи.

 

 

 

Пилигримом по земле Маары

 

В Краславе

 

В детстве я её представлял как землю, покрытую холмами, на которых редко растут сосны и изредка наверху стоят кресты, а между холмами бедные, убогие посёлки. Теперь мне она казалась совсем иной. Но я не знал, что столько красоты на земле, где ходила святая Маара, — красоты и столько трудностей и бедности. Этот край ещё надо пробудить, ввести в свет солнца. На каждом шагу видится, что народные массы ещё живут такой же неосознанной жизнью, как жили их праотцы, что эта сторона ничего не слышала о голосах цивилизации, которые всю Европу облекают в радиоволны. И всё-таки уже проснулся её дух — её интеллигенция.

Уже проезжая через Даугавпилс, испытываешь впечатление, что находишься в русском городе. Но здесь немыслимая грязь и бедность и у людей, и вокруг. Дальше поезд мчится через поля, рассечённые на полоски, через дряхлые селения.

И Краслава — бедный и грязный городок. Ничто не привлекало бы пришельца, если бы не было там остатков древней исторической культуры. Во времена русских князей Краслава играла большую роль. От княжеского величия ещё сохранились руины на городище. Позднее был построен известный замок Краславы, который до сих пор чарует своим прекрасным садом, обнесённым высокой стеной.

Теперь в замке устроена средняя школа. Школьникам здесь создана красивая жизнь. Сад замка полон ботанических редкостей, с которыми нас знакомит учительница. Раньше всё было ещё более богатым. В оранжереях до сих пор выращивают виноград, инжир, абрикосы. В саду белые акации ещё только отцветают, растут самые разные сорта елей и сосен, а также лиственница и кипарис, ещё сохранилось небольшое масличное дерево с необычно сладким ароматом, индийские клёны с розово-жёлтыми листьями. Много таких деревьев, которые лишь садовник классифицировал в своей памяти. С террасы замка глубоко внизу над Даугавой открываются голубые горизонты. Под кручей горы перед замком раньше стояла церквушка Маары, куда люди из замка ходили на богослужение. Говорят, что отсюда вёл подземный ход к Даугаве, а ещё один — из замка к женскому монастырю. На другой стороне замка находится каменный идол — столп из песчаника, принесённый наверх польскими солдатами из Даугавы. Он и в самом деле напоминает человеческую фигуру, только в верхней части все контуры стёрты. Волны Даугавы вынесли ещё несколько таких обломков песчаника. Поляки хотели упомянутого идола увезти с собой в музей Варшавы. Может быть, все эти камни из Даугавы когда-то действительно были образами богов наших предков. Вспоминается сказание, что и святой Владимир в Киеве после крещения русских велел бросить образ Грома в реку.

От замка отправляемся осмотреть красивое здание бывшего мужского монастыря. В яблоневом саду мы встречаем нового священника, который нас любезно водит по помещениям монастыря. В низких, узких кельях когда-то обитали францисканские монахи, которые, наперекор писаниям доминиканцев, распространяли живое евангельское слово народу. Окна келий довольно большие, стены побелены, но всё же везде ощущается тяжёлый, угрюмый, угнетающий воздух. Осматри-ваем библиотеку монастыря, в которой много ценных древнейших фолиантов на польском и латинском языках. Раньше культура духовенства здесь была польской, ещё и теперь встречаются церковные названия на польском языке. Немного порывшись на запыленных полках, нахожу и «Institutionum poeticarum libri» — книгу о законах поэзии в нескольких экземплярах. Конечно, монахи, жившие в этом красивом тихом месте, одни бродили по саду, по лугам и волей-неволей проникались поэтическим настроением, и то восхищение, которое не могли петь земной женщине, выражали Мааре под звуки гуслей.

Входим в церковь, построенную в стиле Ренессанса. Она такая светлая, белая, большая, какую я редко где видел. На стенах красивые картины, от некоторых не отвести глаз. Эти храмы в деревнях — настоящие хранилища искусства. Главная картина на алтаре — работа польского художника Матейки. Перед алтарём в горшках растут пышные, высокие папоротники. Также на других алтарях и в вазах, и просто так много цветов, а особенно много их перед иконой Марии. Святая Мария любит цветы, около неё возник своего рода культ цветов.

Из главной церкви входим в соседнее помещение, где устроена часовня святому Донату. Доната считают одним из первохристианских мучеников, его останки перевезены из Рима. Раньше же был обычай, что папа римский дарил известной церкви останки какого-то святого. Реликвии св. Доната хранятся в металлической коробке, которая помещена в большой стеклянный гроб. Св. Донату приписывают силу чудотворца — народ верит, что он способен исцелить обращающегося от всех недугов. И что он это может, доказывают благодарные подарки, которые развешаны на стенах в часовне Доната. Это кованные в серебре и золоте изображения частей человеческого тела, которые были святым исцелены: руки, ноги, сердце и т.д. Если какой-то богомолец ищет у Доната исцеления, он должен обойти на коленях три раза вокруг его гроба. То же самое делают люди, у которых некий грех лёг на душу. А большие грешники ходят на коленях вокруг всей церкви. Один кузнец меня твердо уверял, что он «болел грудью», но несколько раз побывал здесь, хотя жил в Краславе, за 30 вёрст отсюда, и, преклонив колени перед святым Донатом, наконец излечился. Притом он упоминал как малозначительный факт, что пользовался и им самим изобретёнными лекарствами. Такая фантастическая вера во власть чудотворца Доната укрепилась не только в народе, но и в большей части интеллигенции. Трудно нам подойти к душе латгальца, который столетиями впитывал религию, проповедуемую ксендзами. Эта душа часто так одержима религиозностью, что не слушает ни других, ни себя, но исполняет религиозные требования как врождённый вековой императив. Хотя ксендзы, конечно, непоколебимые догматики во всём, что относится к религиозной жизни, но вообще они самый интеллигентный класс в округе и до сих пор, за исключением учителей, единственные носители света народу. Но, конечно, и поработители этого света, если это не укладывается в определённые рамки догмы. Ксендзы, в противоположность лютеранским священникам, больше срослись со своим народом, большую часть дня проводят среди народа, потому знают и понимают народ лучше, чем другие. Они и активные общественные деятели. Таким образом, сама общественная жизнь приобретает религиозные черты. Мне случилось познакомиться с ксендзами более молодого поколения, — с латгальцами, не поляками; о старшем поколении, особенно последнем, напротив, я слышал и немало отрицательного. Молодые ксендзы поразили меня широкими, весьма либеральными взглядами в общественных вопросах, но всё-таки я ещё не могу их понять, когда они касаются религиозных догм. Всё, что лежит в религиозной сфере и что определено ксендзами и папой римским, — это святое и неизменное, будь то хоть мелочь церковного ритуала.

В храме Доната мы узнали, что через неделю, в воскресенье, то есть 4-го июля, в Краславе будет праздник Доната, один из самых больших в Латгалии, на который съезжаются около 40 ксендзов и стекаются столько же тысяч богомольцев. Сюда в мирное время направлялись пилигримы не только из округов Латгалии, но даже из Петрограда и Вильнюса.

Чудесный край Латгалия! Это земля, где, по народным сказаниям, когда-то ходили Христос и святая Мария. Здесь немало таких, кто верит, что Христос был не евреем, но латгальцем.

В народной душе часто сливаются пространство и время, близкое и далёкое; то, что когда-то случилось в Иерусалиме, может быть, произошло и на их земле. Притом надо отметить, что среди латгальцев ещё много невежественных, наивных, совсем не развитых людей. Так, у одного учителя недавно старушка спрашивала, правда ли, что немцы хотят украсть Луну. И такие вопросы бывали не однажды. Религиозный культ в народных массах очень часто объединён с самым тёмным суеверием. Интересно отметить случай, который недавно произошёл в Краславе. Можем удивиться тому, какой бывает странный способ найти утопшего. Так, недавно в Даугаве утонул мальчик. Жители Краславы сбежались его искать. Искали, не нашли. Думали, что делать. Наконец кто-то более сообразительный пришёл с предложением — положить в воду буханку хлеба с зажженной свечою. Где буханка остановится, там и утопленника можно найти. Собрали деньги, принесли буханку, но она была тяжёлая, тонула. Сбросились деньгами вторично, на этот раз принесли круглый каравай, более лёгкий, зажгли посередине свечу и пустили по течению. Каравай плыл-плыл, остановился, приплыл снова обратно. Так оказалось, что все старания были тщетны. Утопшего же вскоре нашли, вёрстах в 18 за Краславой.

Рядом с Краславой ещё много красивых мест, таких как круча Адамовас — крутой берег Даугавы, в котором ласточки сделали неисчислимые пещерки с гнёздами. На другой стороне — коричневая «шоколадная» горка с озером Зиргу, Чёртова гора, Вавилонская гора, утопающая в кронах лиственных деревьев. Местная интеллигенция считает Краславу Латгальской Швейцарией; я же всё-таки должен примкнуть к убеждению владельца Букмуйжи, что настоящая Швейцария в Букмуйже — это более 10 вёрст на север от Краславы. И рядом с нею — незабываемая Гора Солнца, край мечтательных озёр.

 

 

На Горе Солнца

 

Следующая цель нашего пути была попасть через имение Скайсту в Дагду, но нам посоветовали сначала отправиться на Гору Солнца. Недавно там был председатель Саейма Латвии и говорил, что на Горе Солнца красивее, чем на Ривьере. Нас это очень заинтересовало, только рассказчик не мог сказать, где находится такая гора Солнца, не знал даже направления. Начали расспрашивать других людей, но если кто-то и слышал об этой «самой красивой горе в Латгалии, а может быть, и в Латвии», всё же никто не знал, где она. Наконец мы у одного ксендза узнали, что должны пройти 14 вёрст через имение Кумбулю к заливам озёр Дридзас и Зивера. После полдня исканий Гора Солнца стала в нашем сознании каким-то мистическим, сказочным местом, и мы были рады снова отправиться в путь, подышать деревенским воздухом и полюбоваться широтой простора и его красотою.

Остановились около имения Кумбулю. Перед воротами белый образ Маары, благородно-светлый, с солнечной улыбкой. Напротив церквушка. Проходя мимо, видим ксендза в своём саду, занимающегося пчелиными ульями. Рассказываем, что наш путь ведёт к Горе Солнца и о наших затруднениях в её поисках. Сами того не ведая, мы затронули и интерес ксендза. Он ведёт нас в своеобразную, хорошо обставленную комнату, где нас на время привлекают иконы Маары на стенах, и рассказывает, что когда-то он жил в Италии, в Швейцарии, в Украине и других местах, много чего повидал, но Гора Солнца и окружающие её озёра нравятся ему больше всего. Он недавно хотел приобрести киноаппарат и моторную лодку, чтобы, путешествуя по озёрам, снимать самые чудесные виды, и фильмы послать не только в Ригу, но и за границу, даже в Рим, как бы странно это ни звучало. Но всё-таки ему не хватало денег. Рассказ ксендза разжёг наше любопытство ещё больше. Осмотрев местную прекрасную деревянную церквушку, которую сейчас ремонтируют, и восхитившись красивой, свежепокрашенной резьбой по дереву этой Notre Dame de Victoire, мы отправились дальше. Наши души тосковали — как у пилигрима, путь которого пролегает во мгле беспредельных далей и который свято, тихо верит, что в любое мгновение могут появиться из-за голубых дымчатых горизонтов светло сверкающие башни Иерусалима.

Идём через дубраву, собираем по обочинам пути землянику, рвём цветы. Душная жара в воздухе, хочется залезть под орешник, упасть лицом в мягкий мох и предаться мечтам. Опять поляна. По левой стороне появляются селения. Наконец впереди видим горную гряду, пересечённую, как обычно, длинными полосками полей. Эти пашни так портят окрестную красоту. Они такие пёстрые, разные, непривычные. На одной посеяна рожь, на другой картофель. Поднимаемся по узкой просеке в гору. По правую руку от нас остаются два озерца. Взбираемся по новой круче через купы кустов и деревьев, пока не входим в волнистое поле ржи. Перед нами на самом высоком месте поднимаются мачты бывшего маяка. Куда ни посмотришь, всюду колышется ржаная нива, как зелёно-серое море, нежными дуновениями вздымая шёлковые волны. Склоны горы поросли ольшаником, на краю которого столько синих колокольчиков!

Наконец взбираемся по узкой просеке через ржаную ниву на самую вершину. Гора Солнца — самая чудесная из гор! Эта гора ещё не знала взгляда пилигрима над собою. Редкий чужестранец, проезжая мимо, на мгновение останавливался, задумчиво вглядываясь в просторы волнистых нив и гладь озёр. И с глазами, полными свежести озёр, отправлялся дальше, не смея подняться через ржаную ниву на самую вершину. Гора Солнца! Я смотрел с Гайзиня, с горы Несаулес, Синей, Маконю и с многих других гор, с которых обозримы необъятные горизонты и горные гряды, — и всё-таки это не то, что открывается с высот простой Горы Солнца. Чувствуешь себя действительно как на греческом архипелаге: озёра, острова, озёра без конца... Неизвестно, одно ли озеро там, или целая сеть их, но везде мерцает вода, извиваясь, сменяется рощами, холмами. На юго-востоке — озеро Дридзас, окружённое красивыми рощами лиственных деревьев, и другие озёра, поменьше. На северо-западе — широкий, стоглазый Зиверс. Острова и полуострова сменяют друг друга, и трудно понять, где начинается один и заканчивается другой. Настоящая земля тысячи островов! А посреди ржаные нивы и яровые поля, и рощи, и кустарники, и в синей дымке далей леса, леса... И у самого горизонта, вдали, за несколько десятков вёрст сверкает белая церковь Дагды. Этот край однажды станет настоящим местом паломничества молодёжи. Где одинокий пахарь бороздит пашню, там когда-нибудь будут звучать, как в древности, песни и ликования.

Задерживаемся на мгновение и затем медленно расстаёмся с Горою Солнца, оставляя там взятые с собою цветы. Когда спускаемся с горы, сеть озёр исчезает, но ещё впереди, скрывшись в деревьях, дремлют озёра поменьше. Идём вперёд, по левой стороне издали блеснул Зиверс, который на вёрст восемь станет нам неразлучным другом. Дорога идёт, извиваясь, мимо Зиверса и Дридзу, нет ни мостов, ни лодок, поэтому мы должны обойти кругом. Красиво здесь! Этот край как сказка. Цветёт каждая, даже самая малая травинка. На каждом стебельке цветок. И сколько цветов на всех лугах! Белые маргаритки, красный клевер, васильки. Цветут наезженные телегой борозды, цветут канавы, земля и небо цветут…

И всё же какая нищета везде! Есть область, где земля богаче, где лучше жить. Но большей частью у людей жизнь очень трудна. Латгальские селения местами довольно красивые издали, утопающие в деревьях, а многие, напротив, бедные, без деревьев. Домики обветшалые и небольшие, как сарайчики для сена на лугах. Красота природы и бедность людей рука об руку нас сопровождали всю дорогу по Латгалии. И как жить семье, имеющей всего три-пять десятин земли? У кого больше десяти, того уже считают богачом. Богат тот, кто сыт. Но голодающих много. Нам по пути случилось замечать, что по всему селу ни одной курицы не увидишь. И из того, что есть, путешественнику не всегда возможно что-то продать, хотя латгальцы добрые. Хорошо, если самим хватает, потому что детей здесь много — благодать Божья. Однако удивительно, как можно всегда прокормить эти ротики при такой бедности.

И эту землю трудно обрабатывать. Большинство посёлков ещё разделены на полоски — в системе трёх полей, по русскому обычаю. И как такие полоски, которые у одного хозяина рассеяны среди других и по которым еле возможно проехать бороной, можно обрабатывать? Все должны начать полевые работы одновременно, иначе соседи будут проезжать по уже засеянным полям. Луга очень плохие, коровы дают лишь пару литров молока в день. В последнее время земли посёлков начали делить на отдельные хуторные наделы, только землемерные работы продвигаются медленно. Латгальцы довольно прилежные, трудолюбивые, но им не хватает примера. У тех, кто во время войны побывали в иных краях, лучше и избы, и поля. Случалось нам застать латгальских женщин и у ткацкого станка, ткали они и холст, и сукно. И другие рукоделия делают, но всё-таки мало. Есть и мужчины — бондари, корзинщики и гончары. Там, где земли мало, мужчины уходят в батраки. Часто во всём селении остаются только старики. Землю обрабатывают больше женщины. Латгальцы отправляются кто на торфяные работы в Видземе, кто на полевые работы в Курземе. Но окупается ли это — вопрос, потому что многие по возвращении домой пропивают заработанные там деньги. Главное же, чего больше всего не хватает латгальцам, — это чистота. По-настоящему чистые комнаты редко где встретишь. И в белорусских, и в латгальских селениях — везде грязь. Комнаты никогда не проветриваются, в одной комнате и стряпают, и спят, и кушают. Не однажды я видел, как дети в комнате играют с поросятами, или поросёнка, который бродит по комнате, ткачиха спокойно отпихивает ногой. Печи в комнатах большей частью без плиты; в выемке печи, такой, как в очаге камина, пекут и варят, и нередко гонимый ветром дым распространяется по всей комнате. Стены или оклеены старыми газетами, или пустые. В щелях передних комнат завывает ветер. Зимою, конечно, в комнатах часто приходится сидеть в шубах. Как же дров нарубить и натопить, ведь лесов мало!.. Единственная мебель — стол, кровати, пара скамеек и большой, железом окованный сундук. На стене на простой бумаге пыльные иконы Маары, украшенные сухими веночками.

Удивительная религиозность во всей этой бедности. Человек часто не знает, кому он верит, кому молится, но он верит, словно иначе не мог бы. Хотя часто кажется, что эта вера стала однообразной, механической, но очень часто она даёт всю меру человеческих чувствований, всю душу человека. Некоторые латгальки почти каждое утро отправляются в церковь за несколько вёрст от дома слушать мессы, сидят там час и возвращаются обратно, — хотя дома работы полные руки. В Букмуйже мы встретили седую, старенькую 103-летнюю бабушку, которая только что прошла 3 версты, чтобы помолиться в церкви за свою больную, тоже уже седую дочь. Почти в каждом селении, где нет костёла или церкви, есть крест с изображением Спасителя. Часто он огорожен заборчиком, за которым посажены цветы, часто он под навесом и даже под стеклом. Вокруг креста обвиты сухие веночки, цветы. И на кладбищах около крестов есть образ Спасителя или изображение Марии. Деве Марии, святой Мааре посвящён месяц май. Май — месяц святой Маары. В мае каждый вечер жители собираются около образа Богоматери или образа Иисуса Христа, распятого на кресте, вблизи своего селения, поют песни, читают молитвы, несут цветы. Или же в комнате перед иконою Мары собирается вся семья на богослужение. В сумерках зажигают в фонариках свечи, которые бросают нежный свет на торжественные лица. Прохожий не может не почувствовать всё то богатство духовности, что просыпается в простом человеке в такие мгновения.

Спим ночью в селе Казинчу, в конце озера Зиверс. Солнце тонет в пурпурных водах, когда входим в посёлок. Так и хочется остановиться, не двигаться и застыть в вечерней чудесной красоте. Необъятная глубокая синева неба, по которому летают лёгкие вечерние облака. И вода бросает красные стрелы в воздух — синева и красное сливаются в море огня. И на горизонте, как тёмно-зелёный алтарь, поднимается берёзовая роща.

 

 

В Дагде

 

По пути сказкою на наших устах звучало имя Дагды.

В мыслях о Дагде почему-то всегда на ум приходили прекрасные стихи Райниса «Addio bella» из «Пяти эскизных тетрадей Дагды». Не знаю, заимствовал ли Райнис это имя от названия селения, но нам хотелось верить, что и место, к которому мы приближались, должно быть красивым, как душа Дагды.

Уже издали на нас зовуще смотрит белый костёл Дагды. Глаз, привыкший к серым избам, смотрит на него как на чудо. Окрестность холмистая, поблизости мелькает озеро Дагды. Войдя в селение, видишь, что вся иллюзия вдруг исчезает. Везде грязь, какую только можно представить в Латгалии, притом в посёлках евреев. Идём сперва в костёл, который построен на обрыве у озера. Холмик искусственно создан, чтобы Божий дом выглядел выше, более уважительно, торжественно. Когда подходим к церкви, видим, что дверь открыта и двор полон детьми, собравшимися на конфирмацию. Девочки в белых платочках, мальчики — в серых кафтанах. Личики свежие, как бруснички. На траве сели как старички, торжественно ждут урок. В саду священника встречаем молодого ксендза, который нас любезно проводит по церкви. Она в светлом стиле рококо, так же выглядят и иконы. Образ Марии увит гирляндами из дубовых листьев. Икона на алтаре напоминает одну из мадонн Мурильо. В латгальских церквях я часто видел копии картин Мурильо. Может быть, это свойство души Латгалии, что она любит Мурильо, в одухотворённых тонких лицах, в робких глазах мадонн которого сверкает нечто «не от мира сего». Это мечтательное видение, которое мелькает на белом облаке над землёй и потом опять растворяется в синем эфире неба. Она как Беатриче Данте, какой её изображают английские прерафаэлиты, — сотканная из мечты, цветов и солнца. Я знаю, что Латгалии не понравились бы ни Рафаэль, ни страстный, слишком приземлённый Микеланджело. В Латгалии их образы казались бы слишком человеческими, хотя красота вокруг их голов и свила ореол мадонны. В Латгалии нет незаполнимых расщелин между жизнью и мечтами, между божественным и человеческим.

Ксёндз нам рассказывает о святом Донате и вспоминает, что и у латгальцев имеется свой святой. В Лудзе лет 80 назад жил латгалец Карницкис, правдивый, святой человек, который также творил чудеса. После смерти его останки не истлевали.

В Краславе нам рассказали о Смерти Дагды. Когда ругали большевиков за вандализм, за то, что они сотворили в Латгалии, упомянули и некий пример, когда они сделали доброе дело. Перед церквушкой кладбища Дагды раньше находился какой-то образ — это была Смерть. Жители, когда кто-то умирал, думали, что виновата Смерть Дагды, и носили пищу и другие приношения на кладбище, чтобы успокаивать смерть; это было и в самое последнее время. И сейчас ещё дети друг друга пугают: «Возьмёт тебя Смерть Дагды». Но большевики пришли и разрушили скульптуру. Жители теперь почти рады, что никогда уже не умрут.

Расставшись со священником, мы ещё наблюдаем, как ксёндз среди учеников преподаёт учение конфирмации.

У католиков конфирмация происходит ещё у совсем молодых, с 7-и до 12-ти лет. Они должны и исповедать грехи. Может быть, всё-таки для народа эта исповедь грехов имеет известное значение в воспитании. В то время как интеллигентный человек умеет более сознательно наблюдать за собой, морально контролировать себя, более тёмное сознание часто требует присмотра. Рассказывая свои недостатки другому, человек глубже анализирует их, нежели сохраняя в себе, и серьёзнее будет пытаться и исправляться. Он знает, что ксендзу можно полностью доверять. Когда человек исповедует грехи, ксёндз не должен о них рассказывать другим, — даже если человек совершил преступление, даже убийство. Если преступник кается, значит, совесть его мучает, значит, он не может уже быть злом для общества. Потому ксёндз его не передаёт суду, если только его не поймают сами.

Прекрасно было смотреть на ксендза среди детей, которые в саду сели на колени как маленькие воробышки, жадно ловя каждое его слово. И другая сцена в церкви, когда девочка с опущенной головой робким тихим голосом рассказывает свои тайны в окошко, где исповедуют грехи, и все остальные со смиренно сложенными ручками ждут своей очереди.

Дагда — это настоящий еврейский городок, каких в Латгалии немало. Мы входим в один магазин и просим обед. Ещё не вышли оттуда, как нас окружает целая толпа евреев, и скоро уже почти весь город знает, что ищем обед. И теперь каждый рвёт нас в свою сторону и обещает что только может. Но мы не останавливаемся ни у кого, потому что везде ужасная нечистота. Вокруг пищи летает целый легион мух, остатки пищи сметают со стола прямо на пол. Наконец в каком-то более-менее приличном месте мы поели клубнику и вскоре отправляемся дальше, чтобы отдохнуть под сенью цветущей нивы.

Путь в Букмуйжу ведёт по двум дорогам. Путнику лучше идти по меньшей — более извилистой, но и более красивой. Прекрасные леса, озёра, холмы… В тихом уголке у имения Новомысли сооружён крест с образом Спасителя, огороженный деревянным забором. Вокруг вся площадка засажена чудесным красным клевером. Настоящая часовня! И дальше — липы и первозданный сосновый лес. Хочется молча преклонить колени там, где столько прохожих молились перед Божественным Озарителем. У нас с собою веночек из клевера, вешаем его на ограду и идём дальше.

Солнце уже качается в тихих волнах озера Эжу, когда достигаем Букмуйжи.

 

 

В Букмуйже,

на Горе Маконю

 

Букмуйжа — как полуостров, обрамлённный озером Эжу. Громадные липы отбрасывают торжественную сень на синие воды. Иди по какой хочешь тропе — все выходят к воде. И озеро само чудесное. Рассказывают, что на нём более 40 островов.

И сами острова красивые, чистые. Одни из них поросли липами, другие дубами, третьи покрыты шёлковыми лугами, где весною цветёт множество ландышей. И рыбы здесь изобилие, как во всех латгальских озёрах.

За Букмуйжей начинается самая красивая местность Латгалии — «латгальские Альпы». Это земля, которая сама ещё не познала свою красоту. Когда местные нас спрашивают, с какой целью мы здесь путешествуем, мы отвечаем: посмотреть землю и людей. И они всегда удивляются: что там смотреть — обычная земля. У латгальца нет желания стать «над горными вершинами» — над собою, над обыденностью. Единственная тоска, которая окрыляет его душу, религиозная. Но этого ему легко достичь, на каждом перепутье у него — часовня, образ Спасителя. И будучи на мгновение облагорожен мыслью вечности, он опять продолжает свой серый труд.

Идём из Букмуйжи берегом озера, пока не попадаем в пышную дубовую рощу, что за селением Пелёры. И там, на крутом берегу озера, есть холм — путь идёт через него, откуда видны дальние просторы озера. На синевато-мерцающей воде острова лежат как стоги сена. Так и кажется, что мы чувствуем издали запах сена. В летние вечера молодёжь часто едет на острова, берёт с собою еду и остаётся там на всю ночь. Но особенно туда бегут те, кто в весеннем опьянении любви ищут одиночества. В селе иногда живут и дачники. Да, я теперь жалею, что в спешке прошёл мимо этого божественного края. Я потом ещё много бродил, не понимая, зачем это было нужно — снова и снова по утрам надевать на плечи дорожный рюкзак и мчаться навстречу неизвестной цели, чтобы вечером устало упасть где-то на солому с опьяневшей от дороги головой и почувствовать всегда новые сладость и тишину и светлое, ясное спокойствие летней ночи. И почувствовать, как кровь загорается и пылает, и угасает вместе с последними ночными звёздами. И слиться в дурманящем нежном дыхании любви с цветами, травами, ароматами, лёгкими вздохами земли и воздуха. И теперь, когда ночи такие тяжёлые, будто намокшие от росы, с тихой невыразимой тоской я оглядываюсь на священный уголок земли, над которым ходило солнце, цвели цветы, ликовали в сладостном восторге птицы. Будет ли мне когда-нибудь суждено вернуться к этим синим водам?

Из Пелёри через селение Липишкю вьётся чудесная дорога — с холма на холм, от вершины к вершине, мимо необъятных горизонтов в голубом тумане. Проходишь одну гору, поднимаешься на другую — и перед тобою открываются всё новые бесчисленные гряды холмов, покрытые лиственными деревьями, устланные нивами, а между холмами синеют озёра.

И эти нивы, затканные узором из синих васильков, сопровождают тебя всю дорогу, кружа голову сладким ароматом нектара. Всё же у крестьянина здесь нелёгкая жизнь. Горные склоны усеяны камнями, трудно боронить, ещё труднее пахать. Узкие полоски земли тянутся между камнями, и крестьянин не может одолеть свою нищету.

Однако есть люди, которые, несмотря на свою нищету, отдают лепту церкви. В одном селении мы встретили старичка, который отнёс ксендзу все свои деньги — 200 рублей, чтобы тот помолился за его умершую жену, и она попала бы на небесах в рай. И отдав всё своё мизерное имущество, он спокоен, и когда вскоре тоже уйдёт вслед за женой, встретит её там в небесной радости. Да, есть люди, у кого и порядочной рубахи на теле нет, рассказывает один более сообразительный латгалец, но они тоже дают деньги священнику. Гнетут также частые церковные ремонты — расходы немалые, и их делят поровну на крестьян. Есть ещё и другие сборы — и для церкви, и для государства. Если едешь на большие праздники, надо взять с собою подарок для церкви. Будет ли дома после этого что кушать — бог весть. И латгалец живёт как может — и, кажется, доволен.

За Рудощи дорога уже более однообразная: равнины, леса. Цель нашего пути — гора Маконю около озера Разнас, о котором в народе ходит много разных и часто невероятных сказаний.

В народе его зовут просто Городок — как небольшой город, что когда-то находился у подножия городища. Солнце уже клонится к закату, когда наконец видим вдали тёмный силуэт холма. Спешим, потому что хотим до заката солнца попасть на вершину. Но мы должны обойти одно озеро, петлять, и чем больше спешим, тем гора кажется более недостижимой. Спешим по узкой просеке через лес, через холм, усыпанный валунами, чуть не увязли в болоте. Наконец поднимаемся в гору. Она такая отвесная, заросшая непроходимым кустарником. Но солнце уже совсем низко. Перед нами вдруг вырастают заросли крапивы и орешника. Крапива выше головы, но другой дороги нет, и мы со всей энергией бросаемся в жгучую купу. Руки, ноги как кипятком обжигало, и всё-таки вскоре мы уже были на вершине. Ave sol! Как выразить то, что в одно мгновение унесло наши души и тела в молитве красоты?! Солнце ещё сверкает королевским пурпуром в огненных облаках, околдовывая неисчислимыми пламенными лучами, мечтательно зажигая озеро Разнас. И вокруг, на необозримых равнинах, дрожат и качаются белые вечерние сумерки. Долго-долго сидели мы на вершине горы, в тени развалин, смотрели, как закатилось солнце и Разнас закрыло своё божественное око. И наши головы затерялись в низких белых сияющих облаках, и наши души наполнились чем-то вечным.

Гора Маконю… Нигде душа не чувствует себя такой великой, как здесь, наедине с беспредельностью, с далями. Душа приходит сюда в буре — уходит с тишиною. И уходя, ещё долго несёт в себе мечтательное сияние белого Разнаса.

На Троицу и в дни Ивана Купалы на горе Маконю устраиваются большие народные праздники, с песнями, танцами. Люди веселятся. Приезжие прибывают даже издалека. Староверы только празднуют двумя неделями позже — как везде, так и здесь, по своему обычаю.

Странный народ эти староверы — раскольники, которые наполняют многие селения. Здесь царит ещё патриархат, здесь ещё уважают добродетель предков: не пьют, не курят. Строго соблюдают посты и церковные ритуалы. Другие верования для них порочные, безнравственные. Они, так же как евреи, не должны кушать с другими за одним столом. Если чужой попросит напиться, тогда ему выносят воду в «кружке язычников». Дома чище, чем у других, они моются каждую субботу. Священников выбирают из среды крестьян — того, кто чуть больше образован. Хотя староверы религиозны, среди них всё-таки много тёмных, даже с дикими инстинктами, потому у них нередко происходили убийства. Об этом много рассказов.

Ночь провели на берегу озера Разнас. И утром, искупавшись в священных водах, мы прощаемся с сердцем Латгалии — Разнасом. Справа ещё мерцает вдали над водами белая церковь Каунаты, но наш путь лежит в другую сторону — в Аглону. Начинается однообразная равнина: леса, поля. Проведя ночь в имении Мушу, идём мимо озера Рушану вверх. Воскресное утро, множество людей идут в церковь. Кто не мечтал увидеть образ Аглонской Богоматери?! В Латгалии уже с детства человек идёт пилигримом к этому самому священному месту своей земли. Латгалец знает: если даже нигде он не получит спасения, нигде не будет избавлен от мук совести, то непорочным и обновлённым он станет у ног Богоматери в Аглоне. Ибо так поётся в песне о Марии в Аглоне:

 

Если кто хочет оставить заблуждения,

Быть спасённым, <…>

Он посмотрит в Твои глаза сострадающие,

Развеет тоску и станет самым счастливым.

В церкви Маары в Аглоне

 

Аглона! Трепещет сердце пилигрима, в священной радости он останавливается, когда издали видит, как в видении, выделяющиеся на утреннем горизонте белоснежные башни церкви Маары в Аглоне.

Аглона — это Иерусалим латгальца, его Рим, Бенарес, Мекка. Заботами дня заточён в тленном земном прахе, но теперь он всей душою летит туда, где ему сердечно, небесно улыбается Дева Маара, туда, где одного её взора достаточно, чтобы Бог сошёл по лестнице священной в его душу и был бы во всей его жизни, во всех его делах.

Утренние поля полны солнца и озарения. Мы настигаем группы путешественников и чем больше приближаемся к Аглоне, тем шире со всех перекрёстков стекаются всё новые потоки людей. Своеобразный свет льётся от лиц людей, от чистой праздничной одежды, от медленного торжественного шествия. Присоединяемся к одному латгальцу, который идёт поблагодарить Маару за то, что она его исцелила. Он был на войне, видел неверие и хулу, но всё-таки сохранил свою душу чистой. И когда он рассказывает, детская улыбка появляется на его лице.

Церковь Аглоны находится между озёрами Эглес и Циришу, на красивом месте. Вокруг волнами колышутся нивы, дальше виднеется сосновый бор. Название Аглоны, наверно, произошло от слова «egle» (ель), потому что в латышском наречии её зовут Эглайне, или Эглуне. Легенда рассказывает, что там, где теперь стоит церковь, в седые времена росла ель. Однажды ночью мимо этой ели шли путники и на её ветвях увидели удивительную икону Маары. Они её унесли, но утром она снова была на прежнем месте. С той поры и эту ель считали святой. Сюда люди приходили молиться Богу. Позже на месте ели были построены церковь и монастырь.

Монахи, которые жили в Аглонском монастыре ещё до 1875 года, посадили вокруг него великолепный сад и окружили его высоким каменным валом. До войны Аглона была известна также как курорт. В саду монастыря были два серных источника, которые привлекали людей со всех концов. Из-за их целебной силы народ считал источники чудотворными, священными.

Середина дня. Мы входим по тяжёлым каменным ступеням в церковь. Голова вдруг так странно закружилась — на мгновение кажусь опьянённым окружающим сиянием. Церковь полна богомольцев: некоторые сидят, некоторые стоят на коленях, со взглядом, обращённым глубоко в себя, ничего не видя и не слыша вокруг. Некая добрая старушка, согбенная почти до земли, время от времени касается губами прохладного каменного пола, не выпуская из дрожащих пальцев чётки.

Басами сверху зазвучал орган. Поёт хор, и что-то извечное есть в его песне. Воздух тяжёлый, душный, насыщенный ладаном. Идут девочки в светленьких, беленьких платьях, с веночками из клевера на головах, рассыпают цветы на каменный пол. Подходят к алтарю, кланяются, исчезают в дымке. На алтаре в свете свечей вижу чудотворную икону Маары. В данный момент идёт великая месса, и эта чудесная икона, из-за которой тысячи путешественников преодолевали дальний путь, появляется лишь на короткое время перед глазами молящихся. Она изображена на дубовой доске, лицо и руки нарисованы красками, одеяние в золоте и серебре.

Маара, счастье для тысяч, благожеланная! Я размышляю, и мне на мгновение кажется, что я с другими ушёл куда-то неведомо далеко, где обычной жизни уже нет, — в мир чистых возможностей во всей нетленной красе и совершенстве. И я наблюдаю красоту, и я уже един с нею, и мой дух, как беспредельная чаша, преисполняется благодати.

Когда я взглянул снова, икона исчезла. На её месте уже находится другая, напоминающая Богоматерь-Деву с картины Мурильо.

Чудесна сама церковь, в розовых и бело-голубых красках! Самая красивая из всех католических церквей, какие я видел. Хорош и хор церковный — чистые, звонкие голоса, и солисты, и орган хороши. Народ здесь приобретает не только глубокое религиозное настроение, но приходя сюда, он душою соприкасается с красотою, которая потом следует за ним по жизни. Простому человеку это особое наслаждение — после обыденности труда улететь и отдыхать в пламени свечей, в торжественной чистоте звуков органа и песен.

Кто может знать душу народа? Чудная, своеобразная, и насколько чудесно и своеобразно всё то, чему она верит. Каждый, кто входит в церковь, целует, молча поклонившись, ноги образа Спасителя, потом макает пальцы в святую воду и осеняет себя крестом. Один ученик перед тем вытирает носовым платком образ и тогда целует. Здесь уже неосознанные сомнения, ибо что значит требование гигиены религиозному фанатизму?

Над алтарём, рядом с иконой Маары, так же как в часовне Доната в Краславе, находятся серебряные фигурки — подарки от богомольцев, которых исцелила сила Чудотворящей.

В последнее время меньше слышно о чудесах, творимых Маарою. Также священные источники монастыря утратили свои целительные способности. Но народ не верит, что серный источник что-то мог бы излечить без заботы Маары. Дева Маара может исцелять и без источников и лекарств. Достаточно бросить взгляд на Её образ, во сне коснуться её ног, чтобы стать здоровым. Эта вера народная, и эта вера больше, чем все родники, исцеляет, творит чудеса.

Латгалия на самом деле — земля Маары. Местный ксёндз нам рассказал, что культ Маары в Латгалии намного более распространён, чем в других католических странах. Так, в других местностях отмечают только два посвящённых Марии праздника, в то время как в Латгалии их пять. И следует отметить, что кроме главных у Марии имеется ещё много праздников местного характера.

Чудесен храм, который латгалец создал Деве Мааре в своей душе. Маара народу кажется второй после Бога. В народных массах раньше Маара смешалась с понятием нашей Лаймы, которой также нередко в народных песнях придают большую власть — почти как Богу. Мария является посредником между Богом и человеком. Если Бог сердится, тогда люди молятся Марии, чтобы она вступилась за них перед Богом. Иногда обращаются непосредственно к Мааре и молят её как саму Мать Божью, чтобы она уберегла человека от болезней, прогнала зло. Красивы песни, которые поют богомольцы, почитая Марию:

 

Мария, Мария, яснее солнца,

Красивее луны, более всего уважаемая,

Мария, Мария,

Нет никого более великого, чем Ты, Матерь Божья,

Ты первая после Бога,

Мария, Мария!

 

Самое большое торжество в церкви Аглоны происходит на Троицу и 15-го августа. На Троицу богослужения длятся три дня. Тогда и окрестные священники совершают крестные процессии в Аглону, несут образы Спасителя и Маары, реликвии. Священники одеты в праздничные одежды. Так, в прошедшие праздники пришли из Вышки, что в 16-ти верстах от Аглоны, и ещё другое шествие преодолело расстояние в 30-ть вёрст. Приходы, которым по праздникам трудно добраться до крупнейших центров, нередко организуют шествия до ближайшего образа Спасителя на перепутье, или в деревне, где богослужение проходит среди красоты нив и полей. Не менее торжественные праздники бывают 15-го августа. Тогда, так же как в праздник Доната, собираются иногда до полсотни тысяч богомольцев и несколько десятков священников. Так как помещение церкви мало, часть богослужения проходит и перед церковью, под открытым небом. Здесь и видим настоящий латгальский народ — и крестьянина, и интеллигента. Здесь на миг исчезают все классовые разногласия, вражда и идолы. Горожанин в шубе стоит на коленях рядом с нищим в лохмотьях. И те, кто уже переняли современный дух и приходят лишь потому, что их деды сюда ходили, невольно смущаются и вдохновляются вместе с теми душами, у которых живо чувство красоты.

Вечером выезжаем с местным учителем по озеру Цириш к острову, где есть жертвенная гора. Солнце погружается в озеро, в чудесной неге колышется воздух. Не хочется выходить из лодки. Это час, когда исчезают все умозаключения, цели, жажда. И человек чувствует себя таким богатым, таким могущественным. Ему достаточно самого себя, с сиюминутной, но глубинной сущностью, ибо он чувствует, что, подобно ребёнку, владеет всем миром.

По возвращении на берег местный молодой священник приглашает нас в свою комнату и после знакомства ставит перед нами тарелку с душистой клубникой. Многое нам рассказывает.

В его помещении мы и ночуем. Над кроватью образ Распятого.

В комнатке белая, чистая тишина. Через окно льётся ночной воздух, полный дивных ароматов и звуков.

Это ночь, когда святая Маара ходит по земле, слушает вздохи людей, озаряет, благословляет их.

На следующее утро рано идём на мессу, после которой гостеприимный священник приглашает нас завтракать в монастырь. Нас проводят по белым ходам, кельям и сводам, которые всё же очень тяжёлы. Нам показывают также помещения церкви, тканные золотом и серебром ритуальные одеяния. Наконец нас проводят наверх на церковную башню, откуда нам в последний раз отображается земля Маары во всей своей грустной религиозной красоте.

Уже наступает вечер, когда расстаёмся с белым, ясным спокойствием святилища Аглоны и тихим ходом направляемся в сторону станции Рушану.

 

 

 

Из Апе в Апукалнс

 

Апе — серое местечко около эстонской границы. Даже деревьев особо нету. Но пройдя несколько шагов далее, видим, как всё меняется. Чудеса приносит река Вайдава, которая окружает окрестность. Временами она бывает пугающая и одинокая, как у источника Рагану. Здесь она стонет так мрачно, болезненно. Особенно во время апрельского половодья она с рёвом вздымает чёрные, страшные волны. Тогда и бывают нередкие случаи, когда люди тонут, — не зря в ней души умерших стонут.

Направляемся вверх через золотистую ниву ржи узкою-узкою тропинкою. Тяжёлые колосья ещё полны утреннего сна, поют что-то мечтательное. Когда идём, они полегают золотом, ударяются в лицо, ласкают волосы, пахнут. Так Христос шёл через хлеба. Всегда, когда иду вдоль созревающей золотой нивы, мне кажется, я вижу задумчивый взгляд Христа.

Домики такие старенькие, как мхом покрытые. Сколько здесь работы проделано! Сколько шагов исхожено: из кухни в клеть, и к колодцу, и дальше в хлев. Сколько души излилось, боли и хлопот — земля и воздух полны ими. Каждая травинка — как тайный очевидец души.

Через холмы Вайдава втекает в овраг Лиеланчу. Мы попадаем в незабываемый уголок. Прибрежные луга так пестрят в цветах, что глазам больно. И над всем — огромная круча, покрытая лесом, обиталище белочек и тетеревов.

Долго бродивши, заблудились в сосновом бору. Наконец среди леса набрели на хижину с кровлей из зелёного мха. Седая старушка еле выходит из неё. Сотни морщин. Спрашиваем про овраг Пеллю. «Где, Боженька, здесь такой взять?!» — отвечает нам матушка на местном диалекте. Совсем не той дорогой шли. Мы уже далеко вошли в эстонские края. Пришлось ещё долго блуждать по чаще, пока сами нечаянно не попадаем в искомый овраг. Чем дальше идём, тем ущелье становится глубже, мрачнее. Ручеёк провожает нас, серебристо прозвенев в тишине. Но кручи над нами — как необозримые стены. Валежник переплёлся в непреодолимые путы. В середине папоротники, вьётся хмель, орешники, трухлявые стволы и ветви, и коряги. Такое спокойствие здесь, но над головой вверху ели страшновато зовут. В древние времена тут обитали разбойники. Немало путников было ограблено и брошено в тёмные гнёзда оврага Пеллю. Немного страшновато становится в этой дикой красоте. Что-то первобытно холодное ударяет в лицо, как дыхание стихий, — что-то влажное, свежее, свободное. И странное опьянение впитывается в кости — кажется, вся душа тянет ветви и наполняется соками, и цветёт, и колышется, и шумит, и мысли и чувства падают тяжёлыми смолистыми каплями на землю.

Когда наконец, пробившись сквозь ветви и кусты, взбираемся по круче наверх, взор вдруг оказывается ослеплён, сомневается, не верит. Земные горизонты, несравненные!

На противоположном берегу оврага, у эстонцев, — «земля язычников», голая, неплодородная. Холмы прижались один к другому. Редкие, убогие лачуги среди них такие сиротские, в них обитают люди с дурной славой. Такая угрюмость простирается над всем. Дальше — леса, леса. И сколь грустны они, сколь одиноки…

Но на другой стороне — озёра, озёра: Пеллю, Сунеклис, Илгайс, Визла. Четыре зеркала, одно другого живее: серебристые, как ртуть. Там небо, в них любуясь, не перестаёт улыбаться своей красоте. Посередине — яркие белоствольные берёзовые рощи. Острова блаженных… И глубины озёр сверкают, как зачарованные, при заходящем солнце.

Как сияют все дали вокруг! Можно чуть ли не летать. Птице хорошо. Она не знает в такой мере, как человек, силу земного притяжения, тяжесть материи. Ей принадлежит всё пространство.

Внизу всё вокруг купается в бархатных сумерках. В закате солнца над нивами мгла. Издали доносятся зовы пастуха.

Наклонись над красным клевером, пей аромат, и тебе покажется, что пьёшь вечность. Душа столь полной, столь беспредельной становится. Каждое малейшее дуновение, тень и звук касаются её струн как музыка.

В роще внизу, кажется, зажжён святой огонь. Чудесные лучи светятся в зелёных сумерках.

В священных рощах летними ночами когда-то ходили божьи дочери — в белой одежде, с распущенными волосами, ясные, как лучи луны. Они вплетали в волосы цветочные веночки, играли, пели. Манили к себе запоздалого странника, околдо-вывали своею красотою. Заставляли его устремляться к ним — искать их, преодолевая тридевять стран, побуждали его к подвигам. Человек тогда существовал в природе, у природы он приобретал героический дух, величие души. Теперь вырубают священные рощи, уничтожают природу, закапывают древние сказки под стенами города. И всё-таки природа бессмертна, и настанет однажды время, когда она вернёт стократно свою потерянную красоту, и в человеке пробудится новый и небывалый героический дух.

Уже поздний вечер. Блуждаем ещё немного, пока наконец сарайчик с сеном нас не принимает в свой светлый и тихий покой.

Из дома доносится звук гитары. Там девушки сбрасывают с себя тяжесть обыденности, опоясываются светлыми крыльями. Так можно улететь куда хочется, никакое расстояние не далеко, когда вокруг музыка и когда молод ты сам.

Ночь такая светлая, чистая. В приоткрытые двери заглядывает беспредельность.

И опять ранним утром закидываем за плечи рюкзак. Такова судьба странника: лишь успел вглядеться в другого, как приходит время расставаться. Приходится носить с собою грусть от одной двери до другой — и всё-таки взяв с собою от каждого какой-то дар, что-то дорогое, красивое.

Отправляемся дальше по берегу озера Пилскалнс через заросли ольхи и орешника. Под ними много крупной красной земляники. Человек её забыл, зверь не любит. Колокольчики синевою ослепляют глаза.

Бродим по озеру и собираем ракушки. Как много их! Когда-то здесь находили и жемчужины.

Озеро узкое, как река, но длинное. Идём час, и ещё нет конца. Нас сопровождает невыразимая синева. Кто же окрашивает летом все воды, делая их такими синими, голубыми, сияющими? Небо с солнцем тогда ходят по земле, наполняют глубины синевою, деревьям дают яркую зелень, раскрашивают цветы радугой.

Наконец, долго побродив по чаще, находим тропинку к городищу. Три стороны окружены деревянными стенами. Только в одной через раздвинутые ветви появляется опять озёрная сказка. Там Дзерве, Клотыньш, Корнет, Райпулис. И за ними ещё полосы вод, здесь невидимые. Когда-то, кажется, здесь тянулась широкая река, которая позже разделилась, — та самая огромная расщелина, которая тянется уже от Апе.

Одиноко и красиво здесь, где столько седых берёз. Тоска дымится в воздухе. Каждый год сюда из округа собираются крестьяне петь на летние праздники. Зажигают костры, развесив венки на ветвях. И мощная песня уносится в воздух. Но века слушают и молчат.

И дальше опять холмы, холмы. Одна красота ярче другой. Для того ли дана красота людям, чтобы они там увидели себя, свою совесть? Но тогда люди должны быть божественными. Почему красота не мчится огненной бурей через человеческую душу или не приходит как священная тишина? И если она зажигает глаза, то лишь на мгновение. Всё-таки есть люди, над которыми власть красоты остаётся долго, на всю жизнь. Это пахарь, отец Индрану, — художник, который всё бытие чувствует как себя: ему болит каждая ветка, которую он случайно сломал. Но сколько таких, кто всё ещё видит мир как божественный образ, не как ломоть хлеба?

Между Томуле или Шкаунаце и озером Райпулю на пригорке крестьянин строит дом. Двое сходятся, создают себе новую родину. Пусть горько, трудно. И всё же! С утра, сбросив сон с глаз, открываешь двери: синева озёр в твоих глазах. И там берёзовые рощи, там сияющие горизонты. Эх, стоит бороться, пропахивать борозды одну за другой, сжигать спину на солнце.

Идём по узкой просеке через холмы и луг. Извилисто течет узкая-узкая речка, ополаскивая улиток. Не знаю, почему, но она долго нас притягивает к себе. Позже узнали, что её называют Жемчужной речкой. Достигаем озера Балтыня, которое окружено большими тёмными деревьями, как брошенный лесной колодец, потом идём по тропинке через лес и в глубоком овраге находим мельницу Лакнес. Озеро здесь среди круч — как сосуд с вином, полный до краёв. Неподвижное, странное, извечное… Вода бьёт через мельничное колесо, звуки однообразно зависают в тихом воздухе. Так чудно, хорошо здесь! Когда отправляемся дальше, душа трепещет как струны. Могли бы здесь остаться или где-то в другом месте хотя бы на неделю, год. И Бог лишь знает, что там, куда мы идём, и почему мы туда идём. Грустно. Опять мы уже у озера Райпуля, там же Мишас, село на краю озера. Странно — где дома более бедные, там люди более приветливые, как бы больше душа у них.

Трудно было уснуть этой ночью. Во всех жилах трепетала красота, душа тосковала, полная чего-то невыразимого.

Наконец мы уже на шоссе. И здесь с холма на холм. Гора Ромаша, гора Солнца... — кто может всех их назвать? И вдруг так внезапно, неожиданно вырастает перед нами белая башня церкви Апукалнса.

Большак ведет на холм, на самую вершину. И чем выше поднимаемся, тем шире ландшафт. В гору подниматься можно чуть ли не всю жизнь: если тело и устаёт, духу становится всё легче.

С какими чувствами сюда столетиями приходили люди молиться Богу, — сюда, где облака так близко?

В этом месте, где небесные высоты касаются земли, где облака почивают на верхушках деревьев, поднимается над необъятными борами, полями и лугами чистая белая церквушка — как бы некая весть миру, слово радости. Издали она как ангел с белыми сложенными крыльями.

Как хорошо на горе — всё можно видеть. Путнику, который спросит у тебя дорогу, не говори: «Идите направо или налево».

Но заведи его на самое высокое место и скажи: «Видите, там идёт дорога, и пастушья тропа за рощей, и за той горою будет другая дорога, которая приведёт вас в правильное место».

Рядом с церковью — кладбище, настоящее деревенское место упокоения. Кладбище — сад воспоминаний. Вот старушка согбенная склонилась у могилы сына. Тут старик, положив шапку на крест, молится, с глазами, полными слёз. Тут идёт молодая мать. Белый платок спущен низко на глаза. Одна, совершенно одна. Там деревенская девица идёт неуклюжими шагами, несёт своему возлюбленному завёрнутый в носовой платок веночек из васильков.

Вечером украшают церковь берёзками. Завтра воскресенье — будет конфирмация детей. Звонарь как раз ставит свечи в подсвечники, когда мы входим. Потом он вешает гирлянды из листьев дуба. Там же сложены берёзовые ветви.

И когда всё сделано, звонарь поднимается на колокольню и колокольным звоном возвещает канун праздника. Как звуки колокола улетают в поднебесье! Как это увлекает за собой человека, поднимает, воспламеняет его всего, а потом опять бросает в беспредельную тишину!..

Рано утром отправляемся к одному из самых высоких холмов Латвии — к горе Делиньш. Один её край, вытянутый, покрыт хлебной нивой. Второй весь в деревьях. Вся окрестность утопает как в круговых полосах — нивы, цветы, рощи. Среди холмов раскинулись белые луга. Но издали сквозь голубую дымку, таинственно-спокойное, сверкает озеро Алукснес.

Местный священник — большой любитель музыки. Он и сам создал духовой оркестр, который воскресным утром с колокольни поздравлял молодёжь, пришедшую на конфирмацию.

Когда я пригляделся к белоснежной, сверкающей на солнце одежде, всмотрелся в торжественные лица, то почувствовал, как глубоки ещё устремления, какой таинственный трепет ещё есть у молодёжи. Как она жаждет чистоты, доброты, жаждет божественной мудрости! Но когда в жизни этого хорошего сразу не достичь, нередко она одурманивает себя и фальшью. Кто освободит, поднимет молодёжь?! Придут молодые люди домой из церкви, повесят свои белые крылья у стены, чтобы больше никогда их не надевать, откроют тяжёлую дверь в жизнь и в незнании остановятся: куда идти, как жить? Никто этому не учил. И те, кто вокруг, — спутники, сами ходят ощупью в неясных предчувствиях. Кто покажет единственно правильный путь, чтобы никогда не сомневаться? Кто даст душе в жизни лёгкость пчелы, ясность солнца? Чаша всё же наполняется, опять и опять: в школах, в конфирмации, из книг, но дух ещё больше преисполнен жажды. Это потому, что нет никого, кто дал бы настоящее утоление жажды. Это потому, что вместо живого хлеба и живой воды душе молодёжи дают высохшие цветы — догмы: не убий, не лги, не преступи супружества! Как просто так задавать по катехизису — возьми и выучи то-то и то-то. Но дитя человеческое ведь очень хочет учиться сперва у самого учителя, у живого человека, увлечься его духом, наблюдать в нём суть того, чего он жаждет. Хоть бы вы знали, хоть бы вы это поняли — вы, от которых дитя ждёт больше, чем от матери! Но дитя человеческое, поев за одним столом с вами, преломив один ломоть хлеба с вами, уходит всё-таки голодным как прежде. И часто уходит, чтобы свою душу охлаждать в болотной воде и в угаре.

 

*

 

Какой вечер меня ожидал на водонапорной башне в Рудачи! Над садами и холмами — бесконечное сияние заката. Как горит мир! Кажется, что кровоточит сердце мира.

Является ли основой нашего существования красное — трагическое или голубое — радостное? Почему одни, пророки, с просветлёнными глазами говорят: «Всё, всё является радостью! Божественное опьянило радостью пространство»? А другие, пребывая в грустных мыслях, шепчут: «Нет, мир — это борьба, борьба не на жизнь, а на смерть; есть в нём и радость, но еще большая грусть его наполняет. Если рождаются могущественные ликования, то и страданиям нет конца».

Расступитесь, алые небеса! Исчезнет величественное сияние, и все краски сольются в могущественном единстве ночью. И у ночи нет ни хорошего, ни плохого, ни тьмы, ни света, она заполняет межзвёздные сферы, она видна и светла для духа.

Я сидел на башне, и мне казалось, что я — язык могучего всемирного колокола в куполе мира. Мне казалось, что этот язык, звеня, порывисто мчится к куполу беспредельности и рассыпается на звуки, и сливается с тьмою небытия, чтобы вновь тогда вернуться в себя, в своё сознание. Так я мчусь из бытия в небытие, и стихии кружатся вокруг меня, как раскалённый пар, но я всё же остаюсь вечно незатронутым, сам в себе. И мелькают рощи, и воды сверкают в низинах, и мелькают тёмные силуэты зданий и ещё более неразличимые образы среди них. Дитя человеческое, куда лежит твой путь? Между зубами вечности — между двумя смертями ты дышишь, крохотный и слабенький, но не спрашиваешь, почему, и не хочешь искать дорогу наверх.

 

 

 

В Ледурге

 

Настали зелёные сумерки, когда мы спустились с холма дворца Сигулды в овраг. Нас окутала тёплая, удивительно нежная волна воздуха. Чем ниже спускались, тем воздух свежее дышал в лицо.

Тропинка вилась в темноту. Ветви деревьев обняли нас как руки Вечности. Внизу говорила, светилась река Гауя. Было очень тихо. Где-то негромко запел соловей. В душу влился мёд. Он капал из темноты с деревьев, от земли, из потока ароматов — и дыхание напилось тёплой влагой. Хотелось прижаться к дереву, слиться с немым стволом.

И вдруг наверху, на холме кто-то запел — лирично, пронзительно, ярко. К этому голосу присоединились ещё другие. Серебро изливалось в воздухе.

Я посмотрел вверх. Где-то наверху под орешником мелькали белые силуэты. Кружились в танце, пели. Целый ряд песен одна за другой наполняли ночь. Падали, как золотые капли, в темноту.

Я сидел и смотрел ночи в глаза.

И вдруг внизу загудел другой голос: сильный, мужественный. Кто-то правил лодкой, и его жизненная энергия всколыхнула воздух и воды.

Я мчался вперёд через кусты, через стены трав. Ветки вцеплялись в мои волосы и одежду, ноги увязали в мокрой земле, но я чувствовал какой-то огонь в себе, который нёс меня через бесконечность. Я сам стал природой, цвёл с её ветвями, мои руки обвивались, как хмель, вокруг всего, вплелись во всё как сильные корни. Но душа звучала и бурлила как фонтан, только что вырвавшийся из земной груди.

Как хорошо быть!

 

*

 

Утром, едва проснувшись, мы отправились дальше.

За Сигулдой вся красота природы постепенно терялась. Дорога вела через серенький, солнцем выжженный лесок. По пути зашли в Инциемс в замок Виктора Эглиша. Всё послеобеденное время провели с поэтом около дикой Браслы, с её крутыми, красными каменистыми берегами, с буйствующими течениями.

И в утреннюю рань — опять дальше. На этот раз дорогу опоясывают волнующиеся хлебные нивы, льняные поля. Луга сияют на солнце. Каждая тропинка усеяна цветами.

Наконец издали, с холма, сверкает нам навстречу шпиль церкви. Входим в Ледургу, как в воскресенье. На обочине красное, скрытое в зелени здание волостного управления.

Потом справа выплывает зеркало озера. Там же и кабак, и церковь. И перед церковью небольшая красивая изба, куда мы направляемся в гости.

Окружает избу новый, только что сделанный плетень вокруг палисадника. Цветочные клумбы тщательно ухожены. Над головой зашумел клён, словно благословляя приходящего.

Стоим, смотрим. Какое спокойствие повсюду: на зелёной земле и наверху, в синем небесном куполе.

Наконец зашуршали шаги. Молодая девушка выбегает из комнаты. Светлые, льняные, золотистые волосы развевает ветер. На лице столько света! Как солнышко светит — всё солнце неба перешло в черты лица девушки.

Входим в комнату. Всё в цветах! На полу, в вазах на столе — охапки маргариток, незабудки, ночные фиалки. Плетёные кресла, белые занавески.

Когда она сюда пришла жить, всё было разорено. Сама всё привела в порядок.

Отдохнув, идём знакомиться с Ледургой. Хотим попасть на церковный двор. Врата закрыты. В одном месте окружающий вал чуть разрушен, переступаем его, и нас обнимают тихие, благие тени берёз. Дверь закрыта, язык колокола нем, но почему такое воскресное чувство везде?

— О, здесь же сердце природы, — весело начинает девушка. — Здесь цивилизация так далеко. Здесь есть люди, душа которых как воскресенье, приветливо-мудрая и светлая…

Но бывают тут и плохие люди, — добавляет она, становясь серьёзной.

— Все-таки, неужели человек вообще бывает злым? — продолжает она. — Если он что-то и сотворит, то из-за мгновенного бессилия или душевной болезни. Если он был бы здоров, тогда бы он этого не сделал. Помню, на уроках конфирмации пастор велел нам описать свои мысли на тему: существует ли грех? Я тогда написала, что нет грешных, есть только больные. Не наказывать надо, а лечить…

Она замолкает, опустив голову в траву. Потом, посмотрев вверх, развивает свою мысль: — Как мы тогда тосковали по тому дню, часу, когда нас примут в конфирмацию. Накануне мы, девушки, до поздней ночи собирали белые маргаритки. Много нам их было нужно. Большой крест алтаря мы украсили белыми цветами. И другими цветами покрыли подножие алтаря. Сам стол причастия увили белыми розами. Красиво это было. Когда входили в церковь, одна озорница приколола к груди священника розу. Он ничего не сказал. Только улыбнулся. Никогда не чувствовала такую божественность, как тогда. Еле совладала со слезами. На балконе церкви расположился оркестр, и когда мы входили, он начал играть, а прихожане подпевали: «Возьми меня за руку и веди меня!..» Дыхание остановилось в груди. Казалось, небеса склонились над землёю, взяли меня в свои ангельские объятия и унесли высоко-высоко. Когда я после службы отправилась домой, весь мир мне казался в цветущих розах…

Мы слушаем, и нам кажется, что мы утопаем в цветах.

И всё вокруг нас — деревья и воздух — облачается в голубую юность.

Перелезаем опять через ограду — и мы на поляне. Ледурга примечательна своими кладбищами. Их, если не ошибаюсь, целых семь. Одно другого древнее и заброшенней.

Идём дальше по лугу к кладбищу, оно самое старое, но самое величественное.

Цветы на полях ласкают наши ноги. В нежной траве утопают ступни. Рядом, извиваясь, течёт речка. Мальчики в воде по грудь тянут сети.

— Что-то ловится?

— О, полное ведро линей, — пробурчал один, косо взглянув.

— Что ты болтаешь? — упрекает другой, что помладше. — Хоть налим попался бы.

И вот мы уже у кладбища. Часовня истлела: дряхленькая, старенькая. На дверях старинная резьба по дереву. Сквозь прорехи в крыше ветер гуляет. Рядом деревья, огромные, даже в два обхвата не охватить. Ясени, клёны, ели, берёзы… Некоторым добрая сотня лет. Другие, ветрами сломанные, лежат, разлагаясь, здесь же в траве. Кустарником, сорняками поросшие могилы. Едва можно их ещё заметить. Древнейшие кресты с навесом тоже слабо держатся. И опять — столько цветов! Местами всё в цветах. Хочется остановиться, духом и плотью погрузиться в это чудо красок.

Тропинка уходит в гору. Вдруг — более открытое место. Всё видно, как с крыши. Вокруг деревья стеной, но здесь тихо и светло. Много солнца. Можно хоть купаться в солнце всею сущностью, стать молодым и ведающим в дыхании спокойствия.

— Я сюда часто прихожу, — рассказывает наша собеседница. — Читаю, сижу, мечтаю. Часто так незаметно окутывает меня глубокая ночь. Но я не боюсь. Здесь природа так мила. Таким близким-близким здесь всё кажется.

Поблизости стоит скамейка, где мы и садимся. Тишина над всем. В воздух взлетает пчёлка и жужжит. Её песня ещё долго не перестаёт звучать в моём сердце.

— Здесь хорошо, — тихо шепчет наша спутница, опустив голову. — Когда я умру, меня тоже здесь похоронят, на холмике.

Может быть, в тот момент она что-то предчувствовала. Потому что теперь наш друг в самом деле покоится на этом месте. И тени от солнца целуют те следы, где она ходила. И цветы, и голубое небо цветут над глазами, которые когда-то тосковали, невыразимо желали солнца и жизни...

Мы встаём, небольшая грусть у нас на душе. Но её разгоняют золотистый воздух и красота.

Дошли до рощи — величественной, светлой, которая местами вырублена. Там лежит громадный валун, на котором могут поместиться несколько человек. Сюда она приходит по вечерам и поёт.

Был такой случай. Наша подруга однажды там задержалась до позднего вечера. Луна серебрила белые стволы рощи. Она была весела и пела. Вдруг возле камня встал какой-то мужчина и странным, немного грустным голосом заговорил с нею.

Она вздрогнула. Вокруг было пустынно, и людское жильё далеко. И чужак казался не в своём уме, хотя его глаза так умно блестели.

Она набралась духу и спросила, откуда он.

Он стоял у камня и начал ей говорить поэтическими словами. Его речь была богата эпитетами. И чем больше он говорил, тем более красноречивым становился.

Это её заинтересовало. Можно было заметить, что у него беспокойная и интеллигентная душа.

Он утверждал, что странствует по миру. Останавливается он на мгновение, чтобы прислушаться к звукам особенно чистым, поклониться красоте, и опять нечто заставляет его спешить дальше.

— И тогда он попросил меня, — продолжала она, — чтобы я спела. — Я преодолела робость и начала петь. И мне стало грустно. Я закрыла глаза. И когда позже оглянулась вокруг, странный человек исчез. Или его гнала новая тоска? Или его грусть была слишком непреодолима, чтобы он её смог вынести, слушая песню?

Было близко к полуночи, когда нам пришла безумная идея попробовать попасть в церковь. Как наша собеседница рассказала, иногда боковая дверь бывает открыта. Так и было. Держась за руки, мы пробрались в церковь. В ней было темно, как в колодце. В алтарном помещении было светлее. Через окна, стёкла которых расписаны красками, падали нити лучей луны. Было странно и страшно.

Мы поднялись на балкон. Моя подруга села за орган. Помещение налилось торжественной меланхолией, стены заколебались в потоках звучаний.

Может быть, пробудится село? Может быть, жители Ледурги придут посмотреть, что это за диво в церкви: среди ночи играет орган?

Но всё было тихо вокруг нас. И орган пел хвалебные песни неведомому Богу, которым мы были переполнены.

И тогда наша спутница запела хорал. Душа растаяла. Было тепло и хорошо.

Глубокой ночью закрыли мы за собой тяжёлую дверь и ещё долго бродили по уснувшим тропам и говорили. В лунном свете вокруг нас цвела земля. У земли была свадебная ночь.

И опять утро. Наша спутница сопровождала нас некоторый отрезок пути. В тени деревьев исчез её стан. Исчезли золотые льняные локоны, глаза, в которых цвели первые синие анемоны.

Спустя год мне было суждено возвращаться назад по этой же дороге — но на этот раз, чтобы бросить желтеющие листья в свежевыкопанную могилу. Тогда осень звучала в шелесте деревьев. Пуст и меланхоличен был воздух. Как опрокинутая чаша был мир.

Может быть, когда-нибудь я ещё вернусь пилигримом в этот край. Здесь была чистейшая душа. Она теперь дышит в травах, деревьях, солнечных лучах. Само солнце в солнце…

Отправились с другом ближайшей дорогой в Нейбаде. Так как пароход сегодня не ходит, то мы должны проделать однообразный путь по пескам морского побережья.

Бредём по морскому песку и гальке, но трудно идти. Высокие дикие дюны, своеобразные сосны. Вот уже Пабажи, затем другие посёлки рыбаков. Песчаные равнины. Ближайшую дорогу постепенно заносит песком. У некоторых сосен едва заметны верхушки.

Полный солнечный зной выносим на плечах. Как жжёт всё тело! Воздух смолистый и тяжёлый.

Наконец вечером приходим в один трактир. Все кости требуют отдыха. Почти пятьдесят вёрст пройдено.

Тут наконец-то отдыхаем. Но пока мой друг спит, я иду к озеру за сараем. Ложусь в лодку, вытягиваюсь во весь рост, головою прильнув близко-близко к немой глуби. Воздух такой тёплый, душный. Лодка слегка качается. Рядом со мной одурманивающе пахнет аир. Туман, мерцая, ложится на воду.

Какое блаженство я почувствовал после всей усталости! Не хотелось даже двигаться после долгого похода. Только мечтать, не закрывая глаз, и глядеть, погрузиться беспредельно в душу природы.

В это мгновение я словно был влюблён. Но это не было человеческое существо, создание из плоти и крови — это был неизвестный нирванический дух, который парил в природе, раскачивал каждую верхушку, говорил с каждым звуком, качался с каждым дуновением аромата.

Я так люблю тебя, природа! Моё путешествие пилигрима к тебе ещё не окончено. Ибо в тебе — всё самое красивое от человеческого и от далей небесных. Ты всё объединяешь в себе, Ты — нескончаемая беспредельная красота.

 

 

 

 

 

Письма из

Западной Европы

 

 

 

Песня скал

 

Море — как синее серебро. Смотришь — глаза ослепляет. Беспредельность взяла на колени горизонты и качает, баюкает. Вечно так: из бездны на вершину, из небытия в бытие, из жизни в жизнь…

Бушевала буря. Корабль метался в игре волн. Многие путешественники болели, страдали в душных каютах, тосковали по земле. Но меня объяло непонятное спокойствие. Я стоял, опершись на перила, и улыбался морю. Чувствовал себя таким свободным. Там буйствовали стихии, там страсти перемешивались с экстазом — я же был вне всего этого. И если я должен был бы сейчас погибнуть, то взметнулся бы как ласточка из рук небытия в голубые высоты.

Утихли высокие волны. По волнам рассыпались золото и пурпур. Нигде человек не чувствует так свою душу, как на море.

 

*

 

Чайки стаями бросаются во взбитую кораблём пену, в зелёную глубь, чтобы опять на росистых крыльях прорваться навстречу солнцу.

Издали выплывают окутанные синим туманом берега. Уже Швеция. Корабль медленно рассекает сверкающие воды. С тайной радостью въезжаем в сеть шхер. По извилинам, между скалистых круч, цветущих весенних садов и дач наш корабль скользит, словно мечта. Листья на деревьях только что появились, вишня и черёмуха уже в цвету. Красные домики в зелени, белые парусники — и над всем ясное небо. И везде солнце, даже на мрачных, холодных скалах!

Чужестранцу всё-таки далека эта гранитная страна, где мелкие сосенки и кустики пробиваются из расщелин, покрытых скромным слоем мха. Кто может приблизиться к этим громадам, перекрывающим бездны? Миллионы лет они здесь стояли невозмутимо, и столь же долго ещё их не разрушит ни дождь, ни высокие волны, ни рука цивилизации. Пустыни превращаются в оазисы, степи в нивы, но какая власть способна зажечь живой огонь в этом вечном камне?

Однако есть люди, кому эти громады близки, кто понимает их и знает, что у скал тоже есть душа. Скала её скрывает — и открывает только тем, кто рядом с ней переживает столетия.

По вечерам, когда садится солнце, когда воздух у моря тихий и прозрачный, у скал медленно открываются покрытые мхом ресницы, дрожат иссохшие губы, и грустный, но сладостный звук чуть слышно вибрирует в воздухе. Швед останавливается посреди работы, тихо снимает шляпу и слушает. Он знает, что скалы поют. Скала открыла свою душу и дарит тому, кто её любит, кто её понимает.

 

 

Королевский Стокгольм

 

Наконец видим у горизонта ряд тёмных зданий. Ещё мгновение — и мы входим в гущу пароходов и парусников.

Как странно человеку впервые ступать на землю, о которой он так много думал. Ты можешь вдыхать её воздух, смотреть ей в глаза и больше не мечтать. Но судьба такова, что часто, действительно приобретая нечто, мы теряем идеал его.

Королевский Стокгольм! Где бы мы ни бывали, отовсюду нам навстречу выплывало «королевское величие». Королевскими были полицейские в блестящих шлемах, которые нас встретили у гавани. Королевскими называются театры, оперы, парки, гостиницы, книжные магазины. Даже заметив бабочку на ветке черёмухи, мы не могли представить себе, что у неё нет королевской короны и она не принадлежит к высочайшему двору монарха. Все витрины, все журналы полны портретов принцев и принцесс, вокруг них вертятся и все газетные сенсации.

Самое удивительное, что в Швеции правительство часто социал-демократическое, но всё же во главе государства стоит король. Трудно европейцу расстаться со своими идолами. Вместо того чтобы их поместить в музеях, он только подвинет их чуть больше в тень.

Королевский дворец величествен, но и мрачен как тюрьма. Редко уже открывают чугунные ворота. Когда путник проходит мимо, седой охранник в блестящем шлеме бросает на него равнодушный взгляд.

Ещё много педантичного духа традиций у шведов. Это и сделало шведа холодным, сдержанным. Так трудно приблизиться к его душе. Может быть, в нём много жара огня, но он этого не показывает другим. Его сердце вросло в неприступную скалу.

Но кто хочет приблизиться к его сердцу, тот должен его полюбить. И чтобы его завоевать, нужно отдать всего себя.

Но где же мы могли бы приблизиться к другому человеку, как не в искусстве?! В красоте самые чуждые друг другу тона сливаются воедино.

 

*

 

Сейчас в Швеции неделя Красного Креста. В честь этого проходит большой праздник.

В субботу вечером в одном заливе у здания ратуши был великолепный фейерверк. Вокруг залива — стены гор и зданий. Люди стекались тысячами. Пиротехника показывала чудеса. Ракеты в воздухе вились фантастическими рисунками, вспышками усыпали землю и небо. Всё озеро было полно лодочек, катеров, которые сверкали в воде. Позже в центре озера сожгли один старый корабль. В глазах кружилось от всех огней. И ночью в городе поражали огромные гирлянды лампочек, которые вились с дерева на дерево, от вершины к вершине, над домами, над гаванью.

В честь Красного Креста в просторном дворе ратуши был устроен концерт, в котором участвовал и латышский хор. Шведки в национальных костюмах разносят программы. Светлые золотые волосы сияют как венки.

Мелодично, чисто и свежо прозвучали латышские народные песни под сенью седых стен. Но чем была для толпы, собравшейся там, внизу, латышская душа, разлившаяся в серебристо-чистом ночном воздухе? Может быть, кто-то на мгновение бросил взгляд на заморских гостей как на что-то вне обыденности, чтобы опять их забыть в многообразии и в спешке жизни.

И всё-таки, хотя швед кажется спокойным и невозмутимым, но когда задеты его сокровеннейшие струны души, тогда зазвучат все аккорды.

Если есть люди, которые очерствели, которые восстали против живого слова, улыбки, слёз, то песне им трудно сопротивляться. Песня приходит как небесное пламя, внезапно бросает корыстного человека в альтруистические стихии, увлекает в волнении, заставляет его жаждать самого чистого, лучшего.

Истинного человека завоёвывают не мечом, но красотою. Может быть, это будет искусство, которое когда-нибудь сотрёт границы между расами, между народами, между людьми. Оно будет солнцем, которое сожжёт маски на наших лицах. Поэтому хорошо, что мы отправляемся в Западную Европу — по пути искусства.

 

 

Культура

 

Ночь. Внизу гудит город, как безумный рой пчёл. С улицы зовёт какая-то неодолимая сила, дурманит кровь, и через окно вливается воздух, сладкий, как мёд.

На дворе лето. Королевские парки все в цвету. Я сегодня завидовал одной черёмухе, ветви которой касались земли белыми небесными крыльями.

Майская ночь распростёрла над городом свою звёздную душу. На высотах такое спокойствие! Но внизу ничтожные существа горят, борются, страдают... Безумие заблуждений гонит их по земной коре. И жизнь, и смерть танцуют на их следах.

 

*

 

Вчера мы посетили представление в Королевской опере. Красная арка полупуста, на сидениях в ложе немного аристократии, дамы в одежде времён Густава Адольфа. Фойе сверкает — всё в зеркалах, в золоте. Кажется, каждое украшение стены, каждый шов роскошного бархата напоминают о давно минувшем величии.

В шведских театрах много эстетической золотой резьбы, только темперамента маловато — не так, как у славян. В искусстве должно выразиться всё величие души. Гармоничная стихия — это искусство. Германцы и французы играют больше нервами, славяне — кровью, самой жизнью. Славянин часто одним оттенком тембра голоса может создать рай или всё сокрушить, превратить в ад.

Среди музеев чудесна Национальная галерея Стокгольма. Наряду с мировыми классиками здесь больше всего привлекают сами шведы. Редко какой художник может так играть тональностями красок, как Бруно Лильефорс. Его картины — настоящие мелодии колорита. Трава между скалами переливается сотнями нюансов, живая синева озёр и непередаваемая лучистость воздуха… Кто же не знает сюжеты Лильефорса из жизни птиц и животных? И к орлу на высотах, и к резвым лисятам, которые играют на мягкой траве-мураве, и к дереву, и к камню он подошёл как бы с панпсихическим чувством. В одном ряду с ним есть много и других имён художников, которые доставили мне несколько счастливых часов.

Один буддист как-то сказал мне, что древние индийские мудрецы — махатмы достигли сверхчеловеческой силы духа, потому для них любое явление материи потеряло значение — для них всё было духом. Желая сохранить свои познания для будущих поколений, они писали свои мысли на пергаменте лишь силою духа, без чернил. Ещё и теперь на одном из островов Бирмы сохранилась библиотека книг, написанных «рукою духа». Я и не стремлюсь отрицать убеждение упомянутого буддиста. Ибо если физический мир имеет силу радиоактивную и силу других невидимых энергий, почему же не может быть у духовного мира реальной силы, действующей и на физический мир? И когда я читаю и восхищаюсь трудами искусства, ко мне часто приходят эти мысли. В работе гения из каждого мазка красок, из каждого нюанса пробивается могущественная, полная божественности душа. И временами кажется, что эту чудодейственную симфонию красок написал дух, всею своею силою. Гений сгорел прежде, чем отдал себя человечеству. На холст и на бумагу падали огненные пламена, кровь и пепел.

Утопающая в роскоши Западная Европа, жизненный потенциал которой иссякает, ищет себе идолов в других культурах. Недавно была в моде Индия. Несколько десятков лет назад первыми именами европейского искусства были Ибсен, Бьёрнсон, Стриндберг, Гамсун — викинги, языком которых являются могущественный полёт орлов, суровая тишина полей на островах. Какой свежестью и свободой веяло с севера, какой силой духа! Скандинавы создали новый род героев — давно небывалых энтузиастов. Бранд, который увлёк массы людей в горы, Христос наших дней — пастор Занг, детская вера которого покоряла горные глетчеры. Лильенкрон, который своею скрипкой околдовал мир, искатели Бога, социалисты, женщина-герой... Северный житель борется, имея нравственный закон в себе, страдает, но не поникает головой. Потому у него есть многое, что он может дать другим.

Когда я ходил по улицам, высеченным в скалах Стокгольма, всматривался в спокойные, равнодушные ясные лица, я увидел в одной витрине портрет Стриндберга. Меня смущал этот глубокий, сверлящий взгляд. Из какой культуры родилось это дерзание души, эта тоска утверждающего и отрицателя, богоискателя и ненавистника, что таится в этих глазах, полных одиночества? Суровость видна в них, но и нежность. Я долго стоял и думал: кто же этот человек, кем является шведский народ, чей дух, как чужая песня, звучит неосознанно в каждой моей клетке?..

 

*

 

Шведский народ живёт зажиточно и свободно. В каждом уголке — социальная культура. Школы — одна радость: всюду чистота, шторы, цветы на окнах. И в классах много солнца. Для рабочих построены красивые бело-красные домики, утопающие в цветах и зелени. Я пешком исходил все окраины, и они мне показались не менее красивыми и чистыми, чем центр города.

И всё-таки в Стокгольме уже сильно чувствуется нервный, душный ритм большого города. Современная культура всеми своими щупальцами обхватывает человека, возбуждает в нём страсти, рассеивает его мысли. Непрерывное мелькание автомашин по гладкому асфальту, сирены, улетающие образы, ослепляющие рекламы в воздухе. Но здесь нет той моральной усталости, что в Берлине или в Париже. От лица человека веет неприкосновенностью, замкнутой в себе природою.

 

 

В Скансене

 

Бродил я по могущественным дубовым паркам, прыгал по скалам, блуждал в синих заливах по словно бы улыбавшимся полосам воды, на которых плавало много парусников и катеров. Под вечер случайно нашёл зоологический сад в каменистой местности, на берегу чудесного залива. Зверей в нём мало, но сам парк роскошный, и особенно роскошен этнографический музей.

В нём старинные деревенские клети, баньки с древним оборудованием, даже трактир с резными стульями, столиками и расписными стенами. И всё же самое незабываемое в Скансене — это башня.

Не знаю, как долго я пробыл один на башне. С одной стороны виден весь Стокгольм — с гранитными домами, высеченными в скалах, с садами, утопающими в голубой дымке, сверкающими, смеющимися водами между ними. А с другой стороны — бесконечно пересекающиеся заливы, горы со скальными уступами, бесконечные грустные горизонты сосновых боров. Внизу в павильоне оркестр играет меланхолический вальс. Собравшиеся люди там слушают, полные уютного настроения.

Бывают моменты, когда понимаешь: если душа не может пожертвовать другому часть своего изобилия, то вся красота тщетно сгорает. И часто самая пустая жизнь становится сказкой, когда в одиночестве случайно услышишь дыхание человека рядом с собой, когда ощутишь рядом близкое, тебя понимающее существо.

Вспоминаю слова одного человека: «Когда бы мне одному отдали бы всю эдемскую красоту, я бы её отверг, если у меня не было бы рядом человека, с кем я мог бы разделить свою радость.

И красота может убить, особенно если созерцаешь её в одиночестве. Я лучше буду бороться, страдать и носить корону темноты и бренности на голове, лишь бы я мог ощущать рядом с собою душу, которая понимает и чувствует мою душу и на струнах которой трепещут те же зов жизни и нежность, что и во мне».

Глубоко во мне ещё звучит этот голос как грустная песнь. Спускаюсь вниз, спешу по тропе в скалах к озеру, где царит такая светлая тишина.

Природа не имеет своего эго — она существует для бытия других. Она отдаёт себя другим, любит других, тоскует и понимает других. Одиночество благословляет человека, когда он ищет пристанища в природе — в чистом сердце природы. Но её красоты недостаточно, чтобы он мог бы долго там быть и чтобы снова не вернуться и не начать искать в человеке друга.

 

 

Глаза озёр

 

Когда я направился из Стокгольма на юг, мой взгляд то и дело натыкался на стены скал, на мелкие сосенки, болота и озёра.

Вся шведская земля словно высечена в скалах. Суровый, угрюмый серый гранит чередуется с радостно-зелёной травой, серебристыми заливами, небом — то голубым, то покрытым облаками. Чужестранец не смог бы долго дышать в этих каменных грядах. Он поспешил бы уехать отсюда, если бы эта страна не зачаровала бы его кроткими голубыми глазами тысячи озёр. Куда бы ни поехал — всюду сверкают они. Синие полосы воды манят, как в дивный лабиринт, сердце чужестранца.

Благословен народ, которого днём и ночью, как совесть, охраняют эти чистые бодрствующие глаза! Силён народ, душа которого родилась из суровой силы гранита, тоска которого — тоска орла, вьющего своё гнездо под небом.

Только километрах в 80 от Мальмё впервые возникает широкий горизонт полей. Здесь уже встречаются липовые, вязовые рощи, луга, более богатые фермы. Юг является и житницей шведов.

Ночью приезжаем в Мальмё. Огромный корабль — паром, на котором помещается целый ряд вагонов, — переправляет нас через узкий Зунд в Копенгаген. Позади остаются сверкающие огни порта, и маяки бросают сине-красно-золотое пламя высоко

в тёмное небо.

Нигде так не ощущается непостижимость рока, как на корабле ночью. Кажется, гигант несёт тебя, беспомощного и ничтожного, над чуждой вечностью, над чуждыми страшными пучинами. И в мгновение ока может вырваться этот суровый титан, взметнуть все бездны и спуститься с тобою в чёрное небытие...

 

 

 

Копенгаген в цвету

 

Сейчас цветёт сирень — белая, фиолетово-розовая. Все сады утопают в облаках цветов. Много здесь садов: великолепный Орстед, Розенборг, Ботанический сад, Лангелиние и многие другие. Цветут пышные жёлтые акации, цветут яблони, каштаны разных видов — целый лес ветвей-цветов. Гаммы красок, как облака, летают в воздухе, смешиваются в голубом небе. Имеются и небольшие цветочные лужайки. Тропинки окаймлены цветами.

И вокруг них — глубокие, величественные тени деревьев парка.

Много цветущих деревьев на кладбищах. И дачные районы возле гавани тоже в цветах. Сама душа цветов сверкает в воздухе. Рядом море, вечно синее. Парусники качаются как чайки.

Стокгольм — суровый, строго монументальный, замкнутый среди скал. Копенгаген — свободно смеющийся, светлый, очень широкий, необъятный. Смотришь с башни рату-ши — и края не видишь. Едешь на нескольких трамваях и никак не доедешь до конца города. Здесь природа более нежная. Души человеческие написаны более мягкими линиями. Черты лица нежнее, тоньше, вечная улыбка влита в каждую морщинку. Датчанки и красивее, они свободны и свежи, и в душах у них ещё много утренней росы.

Здесь так много любезных, чистых лиц. Редко можно увидеть накрашенную, неэстетично одетую даму. В последние дни я уже не чувствовал себя чужим в этом городе. Необычное дружелюбие я временами испытывал, бродя в толпе среди смеющихся людей, всматриваясь в лица встречных.

Датчанин — приветливый и услужливый на каждом шагу. Кондуктор в трамвае не будет бранить пассажира, не соблюдающего предписания, но галантно улыбнётся. Любезен он всегда и к дамам, помогая им входить, и к детям, опекая их.

В государственном строе настоящий демократизм, хотя это тоже королевство. Всё-таки традиции здесь меньше чувствуются, чем в Стокгольме. Король здесь — как античная статуя в современной культуре, у которой, может быть, нет художественной ценности, но которую сохраняют из-за древности.

Копенгаген удивителен своим велосипедным сообщением. Велосипедистов часто больше, чем пешеходов, особенно по утрам. Улицы асфальтированные, широкие. Ездят все, даже дети. Девушки в красивых светлых одеждах летят, как бабочки, по улицам. Мелькает золотистая улыбка, исчезает в уличной толчее. Велосипеды без счёта оставлены на всех уличных перекрёстках. Человек, идя на работу, заходит в магазин и оставляет велосипед прислонённым к уличному столбу.

Вечера датчане проводят в великолепных парках. Хорош ботанический сад в центре города. В середине находится большая пальмовая аллея с ощущением настоящих тропиков. Не хватает только попугаев и обезьян на ветвях. Рядом здание с водяными лилиями. Поля роз. Озёра. Скалы с альпийскими фиалками. Пока цветут только весенние цветы, но через месяц здесь зацветёт чудо. В сумерках среди цветов стоят влюблённые, смотрят на цветы и в глаза друг другу. Воздух словно зачарован — льётся в душу как нектар, пьянит каждую жилку. Дух чувствует себя окрылённым, прояснённым. Одинаково люблю и белую улыбчивую сирень, и светлую весну на лицах людей, и голубые благословляющие небеса, и беспредельное небо в глазах девушки. Это часы, когда человек не может не любить, когда сама душа природы цветёт, становится краше от любви.

 

 

Бессмертная красота

 

Во всём городе много памятников и зданий искусства.

В каждом парке разные скульптуры, украшения. Датчане понимают и любят искусство. Поэтому они собрали в своих музеях ценности, которые целый город делают более светлым и величественным.

Национальной гордостью является музей скульптора Торвальдсена. Удивительна плодовитость этого художника — он один заполняет огромные арки. Торвальдсен хотел быть античным в своём искусстве. По образу древних эллинов он ваял бессчётных богов, венер, аморетов. Но они мало греют. Не хватает не только одухотворённости Родена, но и скромной живости, например, Праксителя. Зачем искусство, если оно не озаряет, не возвышает? И помещения музея мрачные, без чувства стиля.

Какая чудесная, напротив, Глиптотека Карлсберга. Самое светлое, что я почувствовал в искусстве. Уже само здание построено с благородным, гармоничным наитием. При входе нас охватывает ощущение храма. В центре под высоким стеклянным куполом расположен большой павильон с пальмами. Среди пальм и цветов удачно разместилось несколько скульптур из белого мрамора. В середине павильона бассейн с золотыми рыбками, вокруг которого нередко больше посетителей, чем возле художественных ценностей. В галереях на двух этажах размещены античные и современные скульптуры. Оригиналы Родена и копии, сделанные им, собраны в двух комнатах. Белый мрамор — как песня, только что застывшая на губах. Как противоположность — Менье, рельефы рабочих которого суровы и полны ежечасной борьбы. И красивый романтик датчанин Зиндингс, и французы Бариас, Шапю, Корпо, даже классик Канова и другие благородные имена. И живописцы, начиная с Милле и заканчивая Пикассо и Ван Гогом. Во всём разнообразии выбора заметен удивительно хороший вкус. В Глиптотеку стоит идти в любой час дня, как католик ходит на утреннюю мессу в костёл.

Незабываемые мгновения! Буйство майских цветов влетело и в эту красивую тишину и смешало спокойствие и сладкую жизнь. Потому вдвойне чувствовал искусство, потому и таким жизненным всё казалось.

Вот Жанна Д’Арк Шапю: сидящая на коленях дева, белая, как сам свет. Мгновение вечности, изъятое из цепи текущего времени, заколдованное в мраморе. Пилигрим не может даже пошевелиться, чтобы не помешать спящей красоте. Может быть, когда она проснётся, то исчезнет, станет иллюзией.

А вот надгробный памятник Тегнера. В чёрных массивных мраморных плитах с надписью «Uxori optimae» («Самой великой женщине») заключён белый образ-рельеф. Плачущая женщина, вписанная в тёмную расщелину скалы. Тело, голова, швы одежды — всё как бы сливается со скалою в одну проникнутую печалью массу.

Есть некая сказка о королевиче, кому удаётся пробраться через чащу, за которой стоит заколдованный замок. Он входит туда как в чудо: люди во дворце как живые, но всё-таки окаменевшие, пыль толстым слоем покрывает их. Он видит принцессу удивительной красоты и, охваченный беспредельной любовью, целует её… и вдруг всё вокруг оживает, колдовские чары исчезают. Так и здесь: кажется, что надо только вдохнуть живое дыхание, поцеловать в лоб — и все эти чудесные образы вздрогнут, зажгутся, проснутся от тысячелетнего сна, начнут ходить, улыбаться, говорить, и помещение наполнится вибрациями и сверканием.

В душе художника звучали первоначальные симфонии мира, когда он держал в руке резец или кисть. Поэтому столь красивы и звучны краски и линии, которые он создаёт в пространстве, поэтому его мечты так провидчески постигают истину.

В эти немногие часы я почувствовал, как искусство может благословить человека, сделать его свободным. Когда я покинул помещения глиптотеки, в них я оставил многие тяготы своей жизни и чувствовал, как несли меня светлые крылья.

 

 

Поклонники красоты

 

Есть ещё место в Копенгагене, где я на миг забылся, — художественный музей. Уже само здание столь величественно. Вокруг поля роз, сирень и акации в цвету, поодаль парки с зелёными облаками крон. Открывая дверь музея, ощущаю, как внутрь влетает синее небо вместе со свежими ароматами. Датчане знают, что произведению искусства необходимо своё одухотворённое помещение, чтобы весь воздух вокруг стал излучать красоту.

В этом музее глубже всего в моей душе запечатлелась картина, название которой я тщетно искал в каталоге. Всё-таки я был счастлив в тот момент, что к ней не пригвоздили номер, как ко всем другим. Святая Цецилия, или, может быть, кто-то ещё, сидит у органа. На плечах её пурпурная туника, красивые волны волос нежно обвиты золотой лентой. Глаза подняты в экстазе. Может быть, она летит вслед за звуками органа. За нею странно-тёмное пространство бросает густую тень на её детское лицо, которое в полутонах теней кажется живым. Это невыразимое нечто в каждой черте лица, в глазах!.. Всякий раз, вглядываясь в картину, я нахожу в ней что-то новое. К обеду, когда лучи солнца начинают падать через окно и касаются картины, лицо словно преображается. Своеобразно изготовленные масляные краски приобретают странное, как бы фосфоресцирующее мерцание. Лицо мадонны в детской радости выплывает из глубокого фона и сливается с солнечным пространством. И с каждым мгновением она становится всё более красивой. И кажется: ещё мгновение — и ты увидишь нечто небывало прекрасное…

Кто же переступает этот порог, за которым начинается другая жизнь? Толпа любопытных, туристы, торговцы, и в искусстве ищущие лишь развлечение. Но бывают люди, хотя их и мало, кто приходят потому, что они любят, что их сердца светятся. Такой человек приближается к искусству с благоговением, словно произнося Ave Maria. Каждый его взгляд — молитва Красоте. Он в искусстве ищет то, кем он сам не может быть: совершенство красоты, утверждение идеала. Он жаждет целовать хоть прах порога Прекрасного. Он знает, что часто так мало надо: божественная линия, более живой набросок красок могут его внезапно спасти, если все его более тихие струны души созвучат с Вечно Прекрасным.

Почему же так мало замечают простого человека, поклонника красоты, кто часто более великий носитель красоты, чем многие из тех, кого целовали музы? Только крохотные искры художник может от себя передать в пространство. Существенно красивое всегда остаётся под слоями души — несказуемое, невыразимое. И это существенное может быть одинаково могущественным и в том, кто не является художником.

Где больше красоты, чем в ошеломлённых глазах? Самая настоящая поэзия — экстаз. Какое значение имеет то, что губы не могут выразить то, чем полна душа? Душа — как переполненная чаша.

Первая цель: создать в душе красоту и только тогда излучаться в пространство. Сначала изваять чудесные святилища духа, превратить каждую мысль в устремление к идеалу, зажечь в своей груди всё больше жажды света. Чтобы затем с каждым дыханием излучать прекрасное.

Красота есть везде, если она растёт в душе, если она, как чудесный аромат, апрельскими ветрами устремляется сквозь цветущие ветви. Главное — искать, вдыхать и не успокаиваться. Быть как пилигрим, странствующий по вселенной красоты, который на миг остановился и слушает, как «Ангелус» звучит в его душе. Чем больше красоты будет в душе, тем больше её будет вокруг нас.

 

 

Как веселятся датчане

 

Был несколько дней во власти красоты Копенгагена. Но потом случайно соприкоснулся с жизнью, и вся приобретённая мной красота стала такой грустной.

Датчане любят искусство. И всё-таки настоящих поклонников искусства, как и везде, здесь мало. Большая толпа ищет для себя развлечений в других местах.

Датчане являются людьми свободного и живого характера. Они любят веселиться. В этом отношении Копенгаген — довольно европейский город.

Где же европейцу искать развлечения, если истинному искусству он не может отдать всю свою душу? Леса он вырубил, природу превратил в музей, сам заперся в каменные ящики.

И в этих каменных ящиках проходит его жизнь, проходят его мечты, его радости, часто фальшивые и пустые, как стены этих жилищ, часто отвратительные, но нередко и полные изощрённой, парфюмерной красоты.

Прогуляйся поздно вечером по главным улицам Копенгагена — и тебя поразит количество всяких театров, кабаре и трактиров. И всё же их сравнительно меньше, чем в Париже, их не посещает трудовой человек, но всё-таки их суггестия неотразима. Везде неисчислимые огненные рекламы зовут, манят бульварную толпу, обвивают её своими удушливыми путами. И здесь такие же «пикадилли», «скалы», «алхамбры», как в Риге, только в более блистательном, более открытом виде, куда серенький человек идёт восхищаться своею же скудностью духа.

Большинство народа всё-таки ходит в Тиволи. Тиволи — это центр развлечений в фантастическом, современном стиле. Это огромный парк, куда каждый попадает, заплатив несколько десятков сантимов, и может участвовать в сотнях развлечений. Это настоящий дойник денег копенгагенцев. Похож на Пратер в Вене. Здесь собраны все развлечения, какие только знает Западная Европа. Этих самых трактиров и кабаре здесь без счёта. Показ фильмов, цирк под открытым небом. Кружатся карусели, воздушные колёса, с горы в гору безумно мчится электропоезд. Молодёжь кричит, ликует. Разные лотереи, выставки. В одном месте за деньги можно хорошо потанцевать. В другом месте опять развивать свои страсти другого вида — деревянными фишками бросать по фарфоровым или глиняным тарелкам и мискам. Посуда поставлена около стены. Пришедший в увлечении не жалеет денег, с пеной на губах ударяет фишки о стену так, что посуда, звеня, разбивается, и осколки летят во все стороны. И там же обслуга непрерывно ставит новую целую посуду на полки. Кажется, что даже дикарь не мог бы такое придумать.

Приходят отцы семейств со всеми домочадцами, детьми. Приходят парочки, улыбающаяся молодёжь. Ночью парк фантастически освещён. Трудно представить, если кто не видел, сияние красок и лучей, которое льётся от каждой ветки, с воздуха, от воды под деревьями.

По вечерам нередко здесь собираются до сорока тысяч людей. Много и рабочих. После тяжёлого труда хочется забыться в каких-то иллюзиях, пусть и позолоченных.

Однако здесь происходят и серьёзные выступления музыкального искусства. Имеются несколько залов для симфонических концертов, в которых не только играют популярные оркестры, но и выступают знаменитые солисты.

В самом большом зале прошёл концерт Латвийского хора. Спеша на концерт, в вечернем сумраке я невольно остановился перед акробатами, которые расположились недалеко от входа в концертный зал. Около них собралось множество людей.

На эстраде одна дама стояла на голове у другой, кувыркалась, упала там же обратно. Толпа энергично рукоплескала. Потом пришёл какой-то «глупышкин», который по-всякому пытался ехать на велосипеде, но всегда падал. Это вызвало большой смех. Но пройдя всего несколько шагов, люди могли поклоняться красоте.

По обеим сторонам концертного зала находятся буфеты, которые отделены от зала лишь стеклянными стенами. Во время представления нередко в зале слышно, как звенят бокалы, летят пробки. Когда хор пел «Вей, ветерок», в месте, которое звучит пианиссимо (очень тихо), в помещении рядом разбился какой-то стакан. Толстый мужчина с бокалом вина в руке через шторы смотрит, что происходит в зале. Но там, среди толпы, есть люди, души которых летят, тоскуют вместе с непонятными и всё же близкими звуками, глаза которых сияют. Такова Западная Европа.

И всё-таки я ушёл от датского народа одарённым. Красота тихих часов шла рядом со мною — та красота, которая не обитает посреди уличной суеты, не сияет на поверхности души, но которую датский народ скрыл в глубинах своего сердца. И из этих глубин он дал то, что сияет из Глиптотеки и художественного музея, о чём мечтала лира Клауссена и Понтоппидана, чем дышат датские здания, нивы, светлые рощи.

 

 

Край цветущих колосьев

 

Едем через Данию в гавань. Улыбается зеленью эта земля. Богатая плодородными равнинами, нивами, садами, она похожа на наш родимый край. Каждый уголок обработан с величайшей тщательностью. Леса преобразованы в парки. И эти роскошные липовые, дубовые, вязовые рощи! Когда солнце играет в листьях дуба, вся роща сияет как золото.

Цветут уже колосья ржи. И в поезде мне кажется, что чувствую в груди их ранний аромат. Все дали залиты солнечным светом. Жара. Скоро будет дымиться клеверное поле, и пчёлы будут жужжать в алых цветах. Как я жажду в такой момент быть на родине, погрузиться в праздник природы, стать крохотным цветком клевера на огромном поле цветов. Ибо нет ничего более чудесного в деревне, чем запах клевера и спеющей ржи.

Богата эта земля. Дома утопают в цветущих яблонях. Здания ослепительно белые, с черепичной или соломенной крышей. На окнах светлые занавески, цветочные горшки. Как приятно сияет издалека белизна зданий на фоне зелёной земли и голубого неба. Вдоль железной дороги тянутся ограды цветущей сирени или елей. На зелёных лугах пестреют стада коров.

Едем поездом через полосу моря на корабле-пароме.

Море — как живое серебро. Последние краски заката отражаются в воде. Наконец мы в Эсбьерге. Поднимаемся на «Бернсдорф», большой белый теплоход, который вскоре величественно уплывает по сонным волнам.

 

 

 

Северное море

 

Вечер был тихий и ясный. Высоко на небе дремали то тут, то там разбросанные облака. Мы радовались, что гневное море, которое стихает лишь несколько дней в году, было таким спокойным.

Но когда настало утро, начал дуть ветер. Мы уже находились посреди моря. Ветер становился всё сильнее, волны вырастали, вскипали, бросали белую пену через борт корабля.

И тогда начало качать, качать... Было страшно и в то же время красиво. Поверхность моря опускалась и поднималась на горы волн. Буря бушевала, выла в безумном ликовании. Корабль, как щепка, качался в объятьях бездны. Прижавшись к мачте, всплесками золотой пены объят, я смотрел в лицо неистовствовавшему морю. «Бушуй, могущественная стихия, — думал я. — И я есмь сила, и во мне мощь, которая тебя не боится. Твои глубины слишком мелки, чтобы в них навеки пропасть, твои волны не могут уничтожить дух, у которого нет ни конца, ни начала. Ликуй, могучая стихия! Ничтожен человек, бренная пылинка он — и всё же более великий, чем ты, его уничтожающая. Он более вечный, чем звёзды, более беспредельный, чем время и пространство, более бесконечный, чем вселенная. Ибо когда мир погибнет, и тогда над тёмными водами хаоса будет летать Дух Человека, своими лучами освещая бездны. И из этих бездн поднимутся вновь новые искры света, звёзды и планеты вылетят, как волшебницы, во тьме, спиральными путями умчатся родившиеся космосы. Но Дух наполнит время и пространство, будет делиться на атомы, гореть, страдать, бороться, чтобы тогда, когда материя разлетится, опять возвратиться в Себя. Бушуй, танцуй, неукротимая стихия, захватывай меня своею бренностью и своим могуществом, я — семя, которое плывёт в тебе к новой стране, к новой жизни...»

Моя душа опьянела от роковой музыки волн, голова кружилась, нервы взбудораженно пели вместе с песней пены. Пассажиры все убежали в каюты. Я спустился вниз, там было спокойнее. Лёг и слушал песню за стеной — слушал больше душою, нервами, чем сознанием.

Это была симфония бури, которую некая неукротимая сила играла в глубинах моря. Могущественное, дикое безумие трясло море, и оно танцевало во всех своих стихиях. Стены гнулись как резиновые. Корабль трещал… Временами казалось, что железные винты не выдержат и корабль беззвучно разрушится в руках безумия.

Мы смогли почувствовать то, что чувствовали Байрон и Гейне, когда воспевали в стихах Северное море во всём его величии.

Поздно вечером море успокоилось. И вот уже навстречу нам выплывают волшебные огни маяка. Тысячей глаз нас приветливо встречает Гарвич.

Наконец мы на суше. На многих лицах мелькают улыбки. Садимся в поезд и в темноте ночи мчимся в Лондон. Как странно звучало это слово, полное тоски, в моих ушах. Что только не представишь в мечтах…

 

 

 

Город в чаду

 

Лондон погружён в вечный чад. Неисчислимые автомашины наполняют воздух удушающими парами бензина.

В жаркое время трудно дышать, трудно жить в этом отравленном пространстве. Также фабричный дым рассеивается в окружающем воздухе. Но на окраинах Лондона находится целая сеть фабрик. На небе вечно клубятся тучи. Часто идёт дождь, почти каждый день. Все здания будто закопчённые, грязно-серые.

И одежда людей чёрная, невзрачная; на лица, кажется, легла печать сизой мглы.

«Пахнет Европой, — говорит мой товарищ, поэт. — Мне нравится этот угар». Я знаю, почему он так говорит. Его душа, полюбив тот светлый образ Европы, полюбила и безобразное.

Но мне невыносим такой угар. Он не только физически, но и духовно изгрызает человека. Эта часть атмосферы европейской культуры топит дух человека в постоянном дурмане, не позволяет ему опомниться, обрести хоть на миг настоящую свободу. Европеец уже не может стоять вне добра и зла, ему трудно оценивать и переоценивать ценности. Он живёт импульсами окружающей жизни, следуя ей, не заботясь о том, являются ли «радости» её хорошими или плохими. Это такой perpetuum mobile, у которого если одно колесо вертится, то и другие с ним вертятся без оглядки. Когда человек несёт чужие ритмы в себе, он забывает, что должен стать отдельным миром, свободным внутри себя, и таким образом опускается на уровень нивелирования с другими, становится одной массой с ними.

Англичанин завоевал полмира, но нелегка судьба быть победителем. Человек чувствует своё величие — и вечно боится за него, несёт его как проклятие, которое может в любой момент рухнуть на него самого и задавить. Англичанин не может стать созвучной частью мира, который признаёт другие части равноценными. Он только англичанин и осознаёт лишь собственную миссию, но не других народов. Он горд собою, своим высокородным всемогуществом, и его голова никогда не касалась праха земного.

В Лондоне имеются и огромные парки, но они всё-таки не совсем живые. В них не улыбаются человеку естественность, безыскусность, свежесть. Деревья, подобно зданиям, серые, нередко с небольшой кроной. Непреодолимый смог и здесь всасывается в кровь, угрюмость капает с ветвей деревьев. Какие жалкие они здесь, на улицах, во мгле бензиновых испарений, в автомобильной толчее, среди стен!..

Где же горожанину искать отдых для тела и духа? И лесов нет в окрестности. Редкие рощи и сады являются частной собственностью. Но где же возобновить силы человеку, как выбраться из грязи, если даже природа ему недоступна?

Богачи весною едут на свои дачи. Они отправляются в Остенд, Довиль, или дальше за Альпы. Но где рабочему летом свою голову приклонить?

Единственное богатство красок в Лондоне создаёт множество красных автобусов — двухэтажных сооружений, которые, как целые леса, пересекают все улицы, все дороги. Сутолока сообщения здесь неописуема. Более оживлённые улицы трудно переходить. За день попадают под колёса в среднем почти по сто человек. Но по сравнению с Нью-Йорком это даже ещё мало.

Вечный город! Мчишься автобусом часами и всё ещё не добираешься до окраины. Снова и снова выныривают всё новые улицы, перекрёстки. Думаешь, сейчас, сейчас кончится, но всё начинается сначала. И здесь, как и там, толчея людей перед витринами, гудят сирены авто, льётся угар…

Англичане спасают своё здоровье гигиеной и спортом.

В Париже нет той чистоты, что в Лондоне. Даже французские газеты призывают учиться гигиене у англичан. Однако у англичан спорт перешёл в манию. Ни о чём другом так много не говорят и не пишут, как о спорте. На страницах газет среди ежедневных сенсаций больше всего места отведено культу тела. Всё-таки самой болезненной манией стал бокс. Бокс так хорошо согласуется со всеми устремлениями англичанина-завоевателя, но трудно понять, почему же рабочие гордятся этим. Если пресыщенным жизнью так хорошо подходят бокс и коррида рядом с дорогими шелками, косметикой и распущенностью, то, по крайней мере, рабочий человек должен беречь в себе ту крупицу души, которая ещё осталась в культурном существе.

Громадность большого города, механическая цивилизация велят англичанину концентрироваться на себе, на своей работе, до последнего использовать время. Англичанин вечно занят. Для него самое священное — business, обязанность труда. И этот бизнес — как клетка, в которую он заточил свою жизнь. Он сгорает для цели, которая не одухотворяет, не делает душу красивее, но вводит его в заколдованный круг через материальное существование, что ещё больше делает его квинтэссенцией праха.

Большой город не способен сотворить гения красоты. Всё великое рождается из тишины, из чистоты природы. Когда гений попадает в город, в его крови цветут нивы и синее небо, и полевые ароматы. И тот, чьи мечты родились в гранитных зданиях, идёт и вечно возобновляется в потенциале природы, до тех пор, пока его душа не выкристаллизуется и не будет готова к новому свету творчества. Кем был бы Шелли, если его детство не было наполнено песней жаворонков? Или Байрон, если бы его тело и дух не закаляли морские волны? Или Шекспир без гармонии июльских лесов и нив?

Создатель сперва должен заострить свой слух у Камертона, в котором растения и деревья черпают ритм своих соков, от которого жизнь получает свои вдох и выдох, с помощью которого вселенная благонастраивает ритм и красоту своей симфонической души.

Но человек, который ищет освобождение лишь в механизме большого города, с каждым днём всё более врастает в сталь и в камни, и чем тяжелее становятся небеса между высоких стен над ним, тем более ничтожным становится он сам.

 

 

Выставка в Уэмбли

 

Уэмблейская выставка — витрина могущества и ничтожества английской империи. Англичане всё ещё горды тем, что они правят миром, что над неисчислимыми народами в неисчислимых странах поднят герб их власти. Они гордятся тем, что распространили на всех континентах культуру, превратили дикарей в «цивилизованных людей», пустыни засеяли пшеницей и хлопком, дали звучать в жилах земли песне стального бурава.

На Уэмблейской выставке собраны трофеи «победного шествия» англичан, часто в самом фантастическом, суггестивном образе, лишь бы дать возможность посетителям выставки взглянуть на достижения империи.

И всё-таки это выставка промышленности, сельского хозяйства и отчасти искусства. Но мы ничего не видим из духовных приобретений в чисто интеллектуальном значении, чего англичане достигли бы в своих колониях. Это потому, что дух местных жителей им был и остался чуждым, а сами они духовно ничего нового и особенного не смогли создать на земле, которую поработили. На Уэмблейской выставке надо было открыть и другой лик державы Британии — империалистический. Надо было показать путь, на котором англичане достигли этой «высокой культуры», угнетая сотни народов и племён, искореняя индейцев и австралийцев, сковывая под игом индийцев и буров, злоупотребляя и своими рабочими. Когда-то индейцы были сильным народом, теперь их культуру хранят разве что музеи. «Цивилизованные» англичане принесли цветным расам алкоголь, проституцию и другие ужаснейшие пороки, которые их подтачивали больше, чем голод и войны, и карательные экспедиции правителей. Может быть, они дали и что-то хорошее, но разве высшее благо не являет сама живая и чистая душа? Разве возмещают её все автомашины, радио и даже «образование», что даёт цивилизация?

И вот что странно: англичан считают самыми большими филантропами. У них много обществ защиты животных. Нигде так не защищают животных, как в Англии. Если обижают человека на улице, этого могут часто не заметить, но если тронешь собаку — сразу попадёшь за решётку. У англичан имеется и множество религиозных сект, идейных движений. Из страны британцев произошли самые чудесные поэты и гуманисты. И всё-таки они спокойно смотрят, как их братья ходят по трупам других народов, и не было никого, кто бы восстал бы против этой бесчеловечности.

Так, Уэмблейскую выставку можно считать в полной мере выставкой материальных достижений порабощённых народов.

Насколько чужд англичанам, например, индийский дух, показывает то, что в павильоне Индии, который снаружи напоминает какой-то сказочный беломраморный храм, собраны лишь продукты промышленности. Но ими не исчерпана даже ничтожнейшая часть Индии. Сама Индия, её душа — для англичан только какой-то цветок тамаринда, который джентльмен-сахиб срывает, чтобы затем бросить его в пыль. Ту культуру, которая царит под сенью седых Гималаев, где обитают вечность и боги, ему никогда не понять. Она страдает и тихо улыбается, видя европейца, отдающего всего себя самым ничтожным вещам мира, материи, выжигающего себя в тщетных страстях и истоме…

Бедный Цейлон! В чём-то ты являешься сказкой на земле. Твою природу не превосходит даже первозданная красота садов Гесперид. Но ещё более велика та красота, которую тебе оставил Учитель Гаутама. Со странными чувствами приближаюсь к павильону Цейлона. Конечно, что же ещё я мог там увидеть? Мебель, обувь, драгоценные камни, украшения, табак. Таков для англичанина Цейлон.

И всё же много удивительного на этой выставке. Каждую часть империи здесь представляет свой павильон. Самые роскошные строения у Австралии, Малайи, Индии и Канады. Чего только не создала здесь современная техника! Есть и первозданная природа с живыми поющими птицами и водопадами, в белой пене Ниагара во всей своей красе. Есть и порты, и города как макеты, и миниатюрные сады в период уборки плодов, есть и плантации хлопка и пшеницы, прядильни и ткацкие мастерские в работе — всего не описать. В наглядном рельефе длиною в несколько десятков метров проходит перед нами природа и культура Канады со всем благоустройством, фермами и машинами. Созданы целые скульптуры из масла. Одна такая работа изображает картину из жизни индейцев в натуральную величину — красивая композиция, предназначенная в подарок для пиршества принца Уэльса. Она состоит из разных шалашей, взрослых, детей и скота.

Там же можно познакомиться и с современной промышленностью во всех деталях. Фабрики, золотые прииски и рудники, винокурни с настоящими фонтанами вина. Туземцы из колоний сидят в своих национальных нарядах за прилавками, продают экзотические шёлковые ткани, жемчуг и украшения, духи, сувениры из слоновой кости. За тяжёлыми серебристыми шторами мелькает золотисто-оранжевая улыбка индийки. Японка в роскошном зелёном кимоно приглашает к себе как воплощение богини любезности. Чёрная с блестящей кожей малайка спряталась в своём будуаре из пальм, только моментами из сумерек сверкают её хрустально-белые зубы. С балконов, скрытых в цветах и зелени, звучит тропическая, восточная музыка, льётся дивный аромат сандалового дерева, мирры или алоэ.

Много и развлекательных мест: ресторанов, клубов и кафе. Некоторые принимают у себя тысячи посетителей. Негр, папуас или индеец в национальной одежде с перьями, звеня колокольчиками, играет или с песней приглашает публику вовнутрь, откуда звучит одурманивающий джазбенд. Некоторые рестораны превращены в хижины с соломенными крышами, как в джунглях, и с покрытым глиною двориком с примитивной оградой. В садах много бассейнов с южными растениями, около воды расположены чучела крокодилов, экваториальных лесных животных и птиц.

Для детей в одном месте сделан особый остров — «детский рай». Малышам здесь много есть чему радоваться: лодки, железная дорога, самолёты, скалы и пещеры, животные, которые их катают… Как светлая картина, прошли мимо меня дети: головки с золотистыми локонами, беспечный смех, светлая одежда.

Гордостью всей выставки англичане всё же считают «королевский павильон». Он похож на исторический музей, и в нём показан процесс завоеваний английской империи во всех подробностях. Так, в одной комнате представлена история наград, во второй — оружия, в третьей — история флота. На самые видные места выставлены памятники прославленным завоевателям.

А в центре павильона — огромный бассейн, в котором как на ладони видно всё могущественное английское королевство — на всех континентах, во всех океанах. Когда подходим, видим морские сражения: корабли движутся, звучит грохот пушек (конечно, в миниатюре), играет военная музыка.

«Rule, Britannia!» — «Властвуй, Британия!» Я слышу от каждой стены, от каждого образа, от каждого предмета этот королевский голос. Но этот голос дёргается, дрожит, ибо он втайне чувствует, что всё это лишь маска, лишь громкие слова, блестящие, но всё же мёртвые трофеи. Вечно властвовать, существовать веками может только дух, который в себе столь свободен, что способен в любое мгновение унизиться и стать слугою для других. Но разве это под силу самому гордому народу мира?

Дрожи, Британия! Придёт время, и твои члены оставят тебя в одиночестве и бессилии. Пантера джунглей — Индия сбросит с тела путы цивилизации, станет снова могучей и свободной. Негры поднимут своё национальное знамя в хижинах и в сёлах. Народы посмеют снова самостоятельно мыслить и желать. Душа народов проснётся, сбросив ржавчину с белизны крыльев!

В Европе кричат о жёлтой и чёрной опасности с востока и с экватора. Это означает лишь, что время «белой опасности» кончается, что ни одна власть мира уже не сможет угнетать тот могущественный вихрь свободы, ту невыразимую тоску по миру и братству, что охватила все народы и, как невидимое половодье, взволновала все глубины человечества в ожидании весны.

 

 

Британский музей

 

Англичане свои способности коллекционера показали в Британском музее. Это сокровищница прекрасного, которую Рёскин назвал «самым большим собранием мысли человека в мире». В этом музее можно блуждать днями, но и тогда не будет охвачена даже малая часть. Самое удивительное здесь — искусство греков. Где только не было собрано всё это! Несколько комнат лишь с античными вазами. Есть даже известная Портлендская ваза. Душа музея — всё-таки фризы и метопы Парфенона, лишь из-за них многие стремятся сюда. Кто же из изучавших историю искусства не узнает богинь судьбы восточного фронтона Парфенона, которые окутаны в форму как пространство в музыке?! Здесь даже Деметра Книды — быть может, единственная греческая скульптура с одухотворённо-живыми чертами. Кем же был тот гениальный скульптор, желавший перелить душу прекрасного, как мёд из сот, в глубоко человеческое? Над ним века молчат, только его глаза сияют, с грустью смотря из белого мрамора.

Англичане приобрели и оригинал старинной священной книги «Ади Грантх», религиозного писания сикхов, на древнем языке панджаби — монументальную и роскошную книгу, которая считается одной из самых великих редкостей мира. Сикхизм — небольшая индийская религия, представители которой старались распространить дух взаимопонимания и с